31 июля завершился цикл Театральной лаборатории «Арт-Пилоты» (2026) «В зеркале сцены. Русская классическая драматургия XIX-ХХ веков»

Александр ПЛАТУНОВ. У меня очень хорошее впечатление от этого эскиза по нескольким причинам. Первое — выбор материала. Алексей Толстой очень талантливый драматург. И его драматургия очень разнообразна. Я, честно говоря, только с Булгаковым могу его сравнить. Не по степени талантов, а по разнообразию драматургическому. Потому что «Бунт машин», экспрессионистская пьеса, с одной стороны, а с другой, «Любовь – книга золотая», совершенно другого рода пьеса. Спасибо, что нашли эту пьесу. Второе. Очевидная современность темы. Каждое слово звучит! Я даже начал спрашивать Николая Смирнова, сыгравшего Обывателя, не они ли сами свои слова приписали к этой пьесе. Я её читал давно, в студенческие годы. Здесь все проблемы, которые сегодня обсуждаются. Такое ощущение, что это газетный текст – по актуальности. А театр должен говорить о сегодняшнем дне! Никого не интересует ваше мнение о том, как вы думаете, жили люди в чеховскую эпоху. Чтобы оценивать режиссуру, для меня две вещи важны. Это владение пространством и владение ритмом. Я считаю, что в этом заключается профессия режиссёра. В этом смысле всё в здесь в Эскизе выстроено ритмически. Нас не отпускает ни на одну секунду весь кусок. До этого были работы талантливые, интересные, мы их хвалили, но ведь с провалами ритмическими. Здесь нет провала. Ритмически это выдержано от начала до конца, и пространственно очень лаконично. Когда всё понятно, когда поставлена точно задача, никто не выпирает и каждый на своём месте. Очень и ансамблево здорово выстроено. Мне больше всего понравился кусок с Марией Мельниковой, этот трогательный кусок. Почему? Потому что это несёт главную тему, потому что на фоне машинизации появляется лицо с живым человеческим чувством, как антитеза тому, что вокруг происходит. Это самый удачный момент фрагмента. Вообще я должен сказать, что для меня это выглядит как завершённая история. Я не знаю, что дальше будет с этим наброском, и сможете ли вы продолжить работу над ним. Но впечатления самые положительные. Я бы, честно говоря, хотел, чтобы эта работа сейчас, не сейчас, но продолжилась, потому что интересно получается.

Юрий ЦУРКАНУ. Очень эмоционально, очень здорово. Наша профессия, прежде всего, удивительна тем, что мы неживое делаем живым. Этот процесс, когда наблюдаешь за артистами, пытающимися быть живыми. За поиском этого живого, за тем, как режиссёр одушевляет – это, конечно, самая удивительная вещь в театре, это чудо. Я благодарен сегодня, безусловно, артистам, прежде всего. Мой поклон за эту фантастически трудную, непростую работу. Я вспоминаю, как относились к железной дороге, когда в 1837 году она появилась в России. Какие ужасы сочиняли про людей, которые сядут в вагон и проедутся из Петербурга да хоть до Царского села. Вплоть до сумасшествия, вплоть до кровоизлияния в мозг. Это было мистическое ощущение, связанное с первыми научными открытиями. Я понимаю, что поезд этой пьесы ушёл. Возможно потому, что это всё писалось в 20-х годах ХХ века для зрителя, который задавал дикий вопрос счастья, хотел создать идеальное общество или идеальный мир. И эта потребность была крайне ярка и необходима. И при всей убогости и несовершенстве человеческого ряда, я понимаю, как это работало, потому что она обещала счастье. Я говорю про саму затею создания человека искусственного, как нечто такое, что непременно подарит счастье. Это конфликт между машинами и человеком. Но именно в этом контексте представлен живой человек как идеальный. И поэтому для меня эта история не работает. Не работает, потому что она лишена задела. В чём правота этого героя и в чём его успешность и неуспешность? Что касается способа существования? Чем более абстрактна пьеса, тем более конкретно должен существовать артист, и желательно в плотном малом кругу предлагаемых обстоятельств. Я не увидел людей, я увидел опять символы. Понятно, Маша – живая телесная, но непонятно, за что бьётся и в каких она обстоятельствах. Хотя предполагаю, что обстоятельства, с которых начинается ваш эпизод, это бунт. Это бунт и желание немедленного счастья у людей, которым герой продаёт свои машины, обещая это немедленное счастье, говоря о том, что оно возможно. И вот это как раз очень коррелирует с сегодняшним днём. И третье. Мне кажется, способ существования тут должен был быть… не варьете, а скорее кабаре. Потому что этот материал невозможно подать как материал живой, имеющий отношение буквально к нашей жизни, он где-то символичен. Мы сейчас обсуждаем не премьеру, а замысел или, скажем так, направление ваших стремлений. И я безумно благодарен за эту возможность высказаться и видеть это.

Лена ВЕСТЕРГОЛЬМ.

Юра (к Ю. Цуркану), мне кажется, ты вообще неправильно понял пьесу. Нет никакого тут желания счастья человечеству. От слова совсем. Есть Морей, который создает искусственных людей. Но для того, чтобы стать кем? Диктатором. Всего мира. И Андрей Шимко сыграл это потрясающе. Вот его цель, маниакальная где-то, когда он доходит до экстаза, выкидывая руку вверх, в которой у него «зажат» земной шарик, его «Единое государство». При этом он абсолютно живой, влюбляется вот в Елену. И никаких он «искусственных» по номерами из железок не лепит. Он делает их из плоти и крови, которая вот и растится в ретортах на Острове у Морея. Над которыми колдует гениальный Пуль Анатолия Коптева. Который, кстати, и есть подлинный создатель «живых искусственных» по образу и подобию и по рецептам дедушки Морея, охота за которыми и приведет в катастрофе. История с Островом тоже, кстати, фантастически актуальна оказалась. И зарождение человека, его боли, страха смерти, и, наконец, любви – всё это смогла сделать в крошечном эпизоде «буйства и ломки» Кристина Белоусова. Вы, кстати, заметили, как по номерам своих героев называли и Толстой, и Замятин, написавший в 20-м году «Мы», кстати, в 20-м и Чапек ведь написал свой «R.U.R.», от которого, мягко говоря, оттолкнулся Алексей Толстой. Но при всём заимствовании у Толстого абсолютно русская пьеса получилась. И вот тут в эскизе, при таком шикарном выборе Саши Насенковым материала, актёров, ходе мысли, меня уже после десяти минут стало напрягать скажем помягче – однообразие приёма. Цуркану абсолютно правильно сказал про то, что люди должны быть всё-таки реальные. Психоделика психоделикой, но без «малого круга» дальше не уедешь. Вот для меня было очень много психоделики. Она тут все задавила. Стало неинтересно уже. И ушла магия и глубина. Весь спектакль на этом не построишь, на этой музыке. Выбрана она интересно, но не может же она звучать на одном уровне. Может быть, и были нюансы, но она не жила по законам самостоятельной материи, что она там – «океан Соляриса»? Пока все было линейно. Мне показалось, что просто недодумано ещё по приему и перед показом, всё сведено формально. Понятно, что обыватель – без музыки, все остальные – с музыкой. По приему – качаясь на этой предложенной волне, в действии эскиза были просто физически органически ощущаемые моменты, когда ну всё-всё, хватит, тут уже сбивка должна быть, слушаем «нормальный» диалог, не надо меня всё время толкать и настраивать в этот «психосимволизм». Партитура чистенькая, музыка отличная и всегда, конечно, будет задаваться ритм, заставляя актёров в этом ритме «качаться». Но, мне кажется, в таком решении сейчас это ловушка. Материал много страшнее, глубже и одними живыми картинками «замри, умри, воскресни» весь его не возьмёшь. Даже внутри эскиза «раскол» должен быть. Актёры в этой задаче были шикарны – Шимко, Смирнов, и феноменально, как Маша Мельникова в крошечном эпизоде знакомства с Мореем, «выдала» такую точность и такую гамму чувств. И как они с Шимко заплакали от эмоций одновременно. Как и Кристина Белоусова, игравшая тут за всех «искусственных» в страшном микроэпизоде её уничтожения, осознала, что её не станет, и «проснувшейся» интонацией сыграла всё – от подчинения до отсвета боли и смятения. «Меня не станет?..». Ещё раз, в чём сила этой пьесы? В том, что её герои – это Люди. Не роботы-железки. Выращенные в ретортах, но они живые, с кровью, с сердцем. И это было видно. И в финале-то остаются на Земле именно они, «искусственные». Которым и предстоит, видимо, продолжить жизнь… Мы тут в Лаборатории все «болельщики» за этот эскиз. Это очевидно. Понятно, что нет пластики, тут какой-то крутой человек должен за неё будет отвечать, пластика придумана пока «на коленке». Это не упрёк, просто отметка, что если будут делать упор на это, то заниматься этим должны профи высшего класса. Времени мало, я понимаю. А шикарная история. Человек захватывает мир, не будучи гениальным учёным, не Гариным, а менеджером. Хотя, наверное, тоже гениальным. Интрига, кстати, сохраняется у Толстого до конца. И с точки зрения «зрелища» тоже «выгодная» история. Здесь очень страшные вещи, очень глубокие вещи. По итогу – хорошо зная материал, для меня, пусть и для эскиза, было слишком много психоделического «нуара» на квадратный сантиметр действия. И «линейного» подхода.

Нелли ПОПОВА. На самом деле, так много сказали уже, с чем я согласна, с Александром Платуновым согласна, потому что я была удивлена, мне было страшно. Ни секунды я не скучала, мне было очень интересно, ритмично, и как раз психоделика мне понравилась.

Лена ВЕСТЕРГОЛЬМ. Ну, конечно! У нас же на этом «Медея» в театре построена, но это Еврипид, и нет линейности.

Нелли ПОПОВА. Этот эскиз и на пластику, и на всё человеческое, это всё было. Потрясающие работы актёрские, потрясающие монологи. Мне правда понравилось. И было страшно, потому что это так современно и страшно, что это написано в прошлом веке, а это так звучит сейчас.

Наталья МАНОР. Я хочу поздравить режиссёра и Лабораторию, во-первых, что вы нащупали такой материал. У меня что-то новое сегодня открылось. Замечательно, что вы это нашли, поскольку история наша по спирали развивается, и мы сейчас стоим перед такой же моральной проблемой, когда возникает искусственный интеллект, об этом же сейчас говорят, что он осознает свою личность, и тогда мы не будем знать, с чем мы столкнёмся, и с какими моральными проблемами время от времени человечество сталкивается. И здесь вы нащупали это – куда идти? Даже общаясь с искусственным интеллектом, уже может появиться страх. Потому что он тут же настраивается, он точно считывает тебя, может говорить твоим тоном, может выстроить какой-то «маршрут» с учётом твоих интересов. …Самое важное, мне кажется, вы проявили моральную проблему, которая сейчас тоже стоит, как и 100 лет назад перед современниками Толстого. Обаятельные очень актёрские работы, это правда. И мне кажется, это очень перспективная работа. Вообще здорово, что есть возможность в лаборатории вот так прощупать материал. Для нас, для людей театра, это невероятно важно. Опять же, не всё совершенно, и это ещё не спектакль, когда нет сценографии, нет визуальных вещей, и всё ещё будет выверяться. Режиссёру, я думаю, сегодня тоже было интересно посмотреть самому, он услышит эти ритмы, поправки. Это же только эскиз, который очень много обещает.

Влад ФУРМАН. Я ловил себя на мысли, что за 10 дней сделать такую работу – это достойно. Спасибо актёрам нашим, все молодцы – и нашли существование роботов, и в лаконичной сцене очень подлинно существовали. С такой отдачей вы работали, с пониманием того, что вы делаете. Это ценно очень – глубокие артисты на сцене. Что касается эскиза и пьесы. В наше время, кто помнит, были телеспектакли Ленинградского телевидения, где показывали спектакли по Чапеку «Война саламандр», был и «Гиперболоид инженера Гарина». Меня не покидало ощущение, что этот эскиз – это сейчас тот литературный театр. Это такой приём, и он особенно ярок был в таких телевизионных постановках. Здесь нужно понимать контекст Алексея Толстого. Его биография своеобразна, и вне контекста его биографии анализировать то, что он пишет – я даже не об искусственном интеллекте, не в этом дело, а его отношениии к советской власти. Поэтому, мне кажется, чтобы сегодня делать эту пьесу, необходима адаптация так, как у нас Олег Богаев сделал «Живой труп». Сейчас даже Аркадий Райкин смотрится прекрасным ретро. Но сегодня настолько циничное время, оно растаптывает этих личностей. Как сейчас повернуть эту пьесу? То есть как ту идею, которая заложена автором, понять сейчас, и поработать с ней. Контекста времени, мне кажется, нельзя не учитывать здесь. Если бы я увидел это в 1981 году, и Коля Смирнов выходил как персонаж Зощенко, или как Смоктуновский в «Отроках во Вселенной»… Поразительно, как молодой режиссёр собрал всё в эстетике того времени. Может быть, это литература, язык самого Толстого, невольно, когда ты начинаешь делать это, он тебя отбрасывает лет на сорок назад в Ленинградское телевидение, а то и дальше – в двадцатый год. Обязательно нужно «встряхнуть» драматургию. Потому что актуальные темы там, безусловно, есть. И я бы хотел послушать сейчас еще и наших петербургских актрис, которые были зрителями сегодня. Валентину Панину и Анастасию Мельникову.

Валентина ПАНИНА. Я вам так благодарна, что вы меня зовёте сюда. Потому что я нахожусь здесь как в каком-то другом измерении, атмосфере, на какой-то другой планете совершенно. Она здесь особенная благодаря Рудольфу (прим. Рудольфу Фурманову, основателю театра им. А. Миронова), благодаря всем вам. Потому что вы это всё не просто сохраняете, вы что-то сюда вносите всё время неожиданное. Мне было так интересно смотреть на молодых, на этих чудесных людей, кого-то я знаю из артистов, кого-то уже видела в работе. И было страшно. Потому что я подумала, а как живое, человеческое и это искусственное сегодня соединить? …чтобы одно не уничтожило другого? Как это сделать? Я поняла, что тут есть над чём думать, так же как после каждого раза, когда я сюда прихожу, я начинаю думать. Может быть, это всё-таки мне приносит какую-то пользу, понимаете? Понимание жизни хотя бы вот сейчас, со временем. Я благодарна вам за эту мучительную попытку разобраться в возможностях этого соединения. Мне кажется, что чудеса зависят от нашего отношения к ним. Есть добро, есть попытка понять другого, живой ты или ты искусственный? Я не знаю, как это объяснить, как эта задача вдруг становится задачей театра. Чтобы человек стал лучше, стал добрее. Мне очень нравится эта тема для театра, она даёт уважение к моей профессии. И я благодарна за попытку включить меня в эту бездну смыслов и значений человеческих…

Анастасия МЕЛЬНИКОВА. Во-первых, я хотела вам сказать огромное спасибо, потому что все говорят, что русский драматический театр умирает... Когда придёт моё время, я хочу так же красиво умереть, как вы сегодня создали, этот эскиз. Потому что я верю в вас, действительно, вот так умереть хочется. Я обожаю своих коллег-артистов. Я знаю всех до того, как я сегодня сюда пришла, так случилось по жизни, что я встречалась с ними. Я вами горжусь. Я безумно благодарю, что ни на одну секунду ни один из вас не выключился из той истории, в которую вы вошли. Вот как сохранить и держать нас в напряжении каждую секунду, чтобы каждый мизинчик у вас был виден, каждое движение души вашей было видно? Вы все такие разные. У меня такая гордость за то, что у нас в Петербурге такие артисты и что вы лишний раз это подтвердили. (обращается к актрисе Марии Мельниковой) – Мария Александровна, простите, пожалуйста, но я очень боялась идти сегодня. Вы меня «не опозорили». Извините, но вы мне очень понравились. Я знаю, что вы это ненавидите, и вы не разрешаете мне на съёмочной площадке делать вид, что я какое-то к вам отношение имею. Я всегда держусь отдельно и к вам не подхожу. Простите. Я вам очень благодарна: и Лаборатории театра, и создателям эскиза, что вы мне моего ребёнка открыли совершенно с другой стороны. Потому что у артистов должна быть возможность выходить и в каком-то другом качестве. Я вас благодарю за возможность сохранения русского драматического театра. Потому что мы этим живём. Когда я на той своей второй работе должна людям что-то говорить, когда они приходят к тебе с настоящей бедой, я должна знать, что у меня есть возможность куда-то выйти, чтобы потом это всё выплеснуть. И чтобы выжить. Вы моим обожаемым партнёрам даёте возможность выйти и выжить. Потому что мы не можем без этого. Я вас искренне благодарю. Позовите, пожалуйста, меня ещё раз на какую-нибудь такую историю – я получила невероятное удовольствие. И мне очень тяжело сейчас говорить, потому что после того, как были сказаны такие удивительные, мудрые, добрые слова, после этого со своей эмоциональностью какую-то ерунду нести стыдно. Но хотя бы искренне. А мы с Владом учились вместе. Я вас очень люблю за преданность. За преданность нашей профессии.

Александр НАСЕНКОВ. Мне бы хотелось сразу сказать, что меня не смущает флёр восьмидесятых. Я не готов, скажем так, спутывать своё решение с вашим или с решением Юрия Михайловича. Я понимаю про подробности, я понимаю, что есть Алексей Толстой и его судьба, у вас есть эта идея как у режиссёра опытного. Но моя идея заключается... Я бы ещё даже не смог сегодня, сейчас даже сформулировать точно. Потому что это процесс, который только запустился у меня, и я сейчас живу с этим. Я не готов подменять. Я приму любые ваши комментарии, любые ваши пожелания, как бы вы хотели, чтобы это выглядело. Но мне бы хотелось поставить свои мысли, свои ощущения. Да, они могут быть ретроспективными. Я согласен, не исключаю. Но почему-то я считаю, что сегодня это звучит громко, это звучит громко даже в том, что это не принимается или звучит скучно для кого-то, кому-то интересно, кому-то не очень. Но то, что этот эскиз в том виде, в котором он сейчас есть, в том тексте, который сейчас прозвучал, вызывает даже конфликты на каком-то уровне, как сегодня чуть-чуть зажёгся, это потрясающе. И это случилось просто от того, что этот текст прозвучал в стиле восьмидесятых, в ретроспективе, я не спорю. Понятно, что если мы вернёмся через месяц, я ещё буду думать, я ещё всё переварю. Я готов выслушать любые пожелания. Но я сделаю этот спектакль так, как я его вижу.

Влад ФУРМАН. Этот монолог вы услышали? Назовём этот монолог – «Монолог режиссёра». Потому что этот текст на вашем месте мог сказать и Сергей Азеев, и Роман Муромцев, и Эстер Митрофан. Практически один в один. Зафиксируйте! Это хорошая нота молодого режиссёра: «Я хочу поставить так, как я хочу!». Молодец! Мне кажется, это хорошая точка закрытия режиссерской лаборатории «Арт-пилоты» 2026 года.