ПРЕМЬЕРА
"МУЗЫКА НЕБЕС"

"АКАДЕМИЯ СМЕХА"

"МЕДЕЯ"

СОЛОМЕННАЯ ШЛЯПКА

РЮИ БЛАЗ

ФАЛЬШИВАЯ МОНЕТА

"БАБА ШАНЕЛЬ"

Трамвай "Желание"

Детектор лжи

МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

Алексей Каренин

Пучина

Мадам Бовари

Ах, какая это была удивительная игра!

Красавец-мужчина

Дни нашей жизни

Палата №6

Красотка и семья

МЕДЕЯ

Гупёшка

СОЛОМЕННАЯ ШЛЯПКА

Вишнёвый сад

Господа Г...

Пресса о спектакле «Фантазии Фарятьева»

Алла Соколова «Фантазии Фарятьева»

Автор: Татьяна Ткач

Источник: «Петербургская сцена»

ноябрь 2002 г.

 

 

Появление «Фантазий Фарятьева» в репертуаре театра «Русская антреприза» им.А.Миронова поначалу несколько удивило публику. Пьесу Аллы Соколовой открыл когда-то Сергей Юрский, поставив её в БДТ и сыграв в ней главную роль. Потом по пьесе снял свой фильм Илья Авербах, и мы узнали совсем неведомого нам Андрея Миронова — трагичного, одинокого, скорбно-печального... Но сегодня пьеса, написанная в далеких семидесятых, казалась во многом устаревшей, принадлежащей тем безвозвратно ушедшим годам. Теперь пришли прагматичные и жёсткие времена. И оказалось, что противостояние идеализма и прозы жизни стало ещё более очевидным. Но в спектакле театра «Русская антреприза» режиссёр Юрий Цуркану, кажется, ничуть не стремился к осмыслению нынешних проблем. Он создаёт сценические портреты наших современников, вполне обычных милых людей, не желающих никому зла, безмерно уставших от каждодневных забот. Здесь все любят друг друга. И ненароком приносят боль.

 

Каждый из исполнителей нашёл для своего персонажа множество точных подробностей. А сам режиссёр не стремился к постановочным ухищрениям. И получилась бытовая комедия, которую разыгрывают актёры в павильоне-выгородке, то собираясь за столом, то присаживаясь в кресла. Но значимость этого камерного спектакля — в исполнении роли Фарятьева Сергеем Бызгу.

 

Спектакль «Фантазии Фарятьева» в театре «Русская антреприза» открывает досель неведомого Сергея Бызгу, которого многие знают и любят как блистательного комика-буфф, без которого театр «Фарсы», где служит актёр, уже трудно представить. Но ни буффонных номеров, ни комикования в этой роли Бызгу нет и в помине. Актёр развивает лирическую тему, зазвучавшую у него в «Плутнях Скапена» Молодёжного театра, заявленную, но так и не развитую в спектакле «Без вины виноватые» театра «Балтийский дом». И вот, наконец, увидели мы Сергея Бызгу без маски чудачества. Он играет историю любви. Любви неразделенной, непонятой... И любит он не только женщину, но и тот прекрасный, чудесный мир, путь к которому известен лишь ему одному, и который он непременно должен показать другим людям. В этом спектакле собрались замечательные петербургские актёры: Валентина Панина, Инна Слободская и Нелли Попова из Театра им.В.Ф.Комиссаржевской, Наталья Парашкина из Театра «Балтийский дом». Их игру вряд ли можно назвать ансамблевым исполнением, и всё же на сцене царит добрая светлая атмосфера. И по окончанию спектакля зрители горячо благодарят артистов, подолгу им аплодируя.

 

 

 

Девушка моей мечты

Автор: Лена Вестергольм

Источник: «Невское время» №8 (2318)

19 января 2001 г.

 

Она умница и талант удивительный.

 

До кончиков пальцев. До мозга костей. До головокружения. Хотела добавить — до платьев из последней коллекции «Париж-2001» и тонких ароматных сигарет, но Слободская предпочитает блузки теплых тонов и мягкие элегантные кофты, а запаха дыма не переносит совсем, что в театре, где курят все, для неё, человека тактичного до невозможности, настоящая пытка.

 

Стопроцентная актриса на сцене. Стопроцентная женщина в жизни. Это значит — не может не играть, и при общей погруженности в житейские мелочи (и не мелочи) — магазины, переживания, телефон — живет только делом и, блистательно владея ремеслом, никогда не превращает его в ремесленничество.

 

Сегодня она как связующее звено между прошлым и настоящим нашего театра. И дело тут совершенно не в ее возрасте и вовсе не в юбилейной дате. Хотя дата эта — 55 лет служения сцене, — которая исполняется в июне, великолепна. Но не величественной монументальностью, а живым блеском настоящего праздника театра, обросшего не штампами, а легендами. Больше ста ролей в театре, кино, на радио, телевидении. Спектакли Товстоногова, Лебедева, Опоркова. Золотой фонд русского театра XX века. А на скрижалях личного театра Инны Александровны Слободской несколько твердых правил: сцена — святое, текст нужно знать сразу, искусство не миссия (не только миссия), а еще и кураж! Себя надо держать в струне, не быть распустехой — «Я всегда была пышечкой (это она-то, сегодня такая маленькая и хрупкая!), но не позволяла, чтобы меня развезло!» — в сторону одной актрисы, не осуждающе, что вы! Слободская вообще никого никогда не осуждает, а удивленно и даже обиженно: ну надо же так, а ведь в театре, и в жизни опускаться нельзя никогда. Закулисье к тому же такое место — зевнешь и... И секрет её «виноделия», кого бы ей ни приходилось играть: и обиженных, и обижающих — блестяще определяется словами Лидии Гинзбург: «Каждая вещь мира сего содержит тайну счастья. Надо только уметь ее разгадать». Вот этим секретом, секретом счастья, помноженным на необыкновенную тягу витальной силы и жизнелюбия, наделена наша великолепная героиня.

 

Сегодня Слободская для Петербурга — это как Эдда Урусова, Евгения Ханаева и Ольга Аросева для Москвы. Одновременно Аросева, кстати, вместе с Верой Васильевой — сокурсницы Слободской по Московскому театральному училищу, которое эти знаменитые девушки браво окончили в 1947 году. И делайся «Кабачок 13 стульев» в Питере, Слободская заняла бы там своё место. И слава её была бы всесоюзной. Вот только фонограммы польских песенок ей вряд ли понадобились бы. Слободская великолепно поёт.

 

Лет тридцать с лишним назад ей удавалось «укладывать» зал в знаменитой ленкомовской «Трехгрошовой» режиссёра М.Гершта. Её Селия Пичем, как и Феклуша в товстоноговской «Грозе», как Липочка в товстоноговско-лебедевском «Свои люди — сочтемся», как будто определила один полюс ее универсального клоунского таланта, отороченного и утонченного страстью к артистическому вышиванию, к объёму. Как сказали бы в старину, у Слободской «круглый» талант.

 

И амплитуда ее дарования очень широка. За 55-ть лет служения сцене Слободская ухитрилась сотворить целую галерею несоветских человеческих типов, с избытком встречающихся на страницах «человеческой комедии». Амплитуда её дарования такова, что именно ей, острой, смешной, удается извлекать из своего актерского инструмента нежнейшие, беззащитные и стойкие ноты.

 

Слободская стопроцентная ленкомовка, хотя и украшает собой сегодня труппу Театра им. В. Ф. Комиссаржевской. 1 сентября 1947 года Аросева залетела к Акимову, а Слободская прямиком в Ленком, где служил и её отец, прекрасный петербургский актер Александр Кузьмич Слободской. Пожалуй, вместе с Товстоноговым, Лебедевым, Гориным, Дорониной, Басилашвили ей, одной из немногих, удалось сделать понятие «Ленком» нарицательным. Силой своего оригинального и острого дара. Потому что Ленком - это всё-таки немножко формализм, театральщина. А для такого эксцентричного таланта, как Слободская, это было спасение. В петербургском театре Слободская создала целую портретную галерею. Где есть место всем: и мещанам, и клоунам, и униженным, и оскорбленным.

 

Эта маленькая интеллигентная женщина с какой-то беспощадной смелостью сумела вытаскивать за шкирку на свет рампы то, что самой в жизни ей было омерзительно. Её розовая (цвет виден даже сквозь черно-белую фотографию) Липочка с ровненькими и остренькими зубками мертвой хваткой могла вцепиться в ранимую и живую плоть жизни и подмять её под себя с такой обескураживающей улыбкой — только держись. И гротеск, которым щедро пользовалась та же В.Ковель и которым Слободская всегда вздергивала свои роли, у нашей актрисы заострялся до невозможности. Она уверенно шлёпала в сторону Гофмана, Брейгеля, Гоголя. Но стопроцентная клоунесса (высшее артистическое предназначение), она с непостижимой ловкостью «вскакивает» в тончайшие жизненные детали, и тогда появляются маленькие экранные шедевры — как знаменитая еврейская бабушка из фильма В. Тодоровского «Любовь».

 

За 55 лет служения сцене Слободская ухитрилась сотворить целую галерею не советских человеческих типов, с избытком встречающихся на страницах «человеческой комедии». Амплитуда её дарования такова, что именно ей, острой, смешной, удаётся извлекать из своего актёрского инструмента нежнейшие, беззащитные и стойкие ноты: Лучшая на сегодня её роль — Тётя в постановке режиссёра Юрия Цуркану «Фантазии Фарятьева» (в театре «Русская антреприза им.А.Миронова), одном из самых нежных спектаклей Петербурга, в котором улавливаются ноты фоменковского «Милого старого дома». В «Фантазиях» сегодня нет главных героев, но именно за Тётей Слободской угадывается начало рода всех этих немыслимых мечтателей, а на самом деле просто настоящих людей, сильных и нежных одновременно. Слободская не может отказать себе в маленьких хулиганских выходках и с упоительной гордостью демонстрирует героине В. Паниной семейный альбом —.так что страницы летают под её пальцами, как ошпаренные. Ах, какая поэзия при её-то способности мгновенно воплотиться в головлёвскую маменьку или Манефу. Ловите этот редко идущий спектакль в Театре им. Андрея Миронова.

 

В искусстве у Слободской — не слава. Больше. У неё репутация. Если хотите узнать, как относятся к актёру в своей среде, всегда обращайтесь к «рукам театра»: к костюмерам, гримёрам, вахтёрам, всегда знают настоящую цену тем, кто выходит вечером на подмостки. И в какие одежды ты не рядись — в гении не выскочишь. У Слободской репутация высшей пробы. О таких, как она, без пафоса говорят: совесть театра. Такой любовью и уважением пользовались в Питере Baсилий Меркурьев и Михаил Данилов. Сегодня Евгений Меркурьев и Инна Слободская. Вы видели когда-нибудь протест воспитанного человека? Рисую. Ночь. Актерский поселок. Жасмин зацветает, луна набухает, а в полутора метрах от резвятся взрослые «дети» (отношения действительно замечательные, но понятия отдыха у соседей разное). Будущие артисты пляшут и жгут костры. Слободская ходит, выходит, молчит, страдает, потом собирается, решается и говорит извиняющимся (!) и, я бы сказала, не очень уверенным голосом: «А вот вы... ( костры выше, музыка громче) можете, пожалуйста, чуть потише, потому что, потому что (читатель, оцени полноту её аргументов)... ну очень болит голова...» и исчезает. Ей неудобно. Интересно, после её тирады будущие артисты как-то быстро угомонились. Мне это напомнило выступление Николая Бердяева перед солдатами, готовыми стрелять в наступающую на них революционную толпу. (Слободская не Бердяев, но есть всё-таки то в нашем брате, интеллигентной женщине, когда ее прорвёт, какая-то особая внятность аргументов.

 

Принято и приятно подсмеиваться нас над Москвой, которая «поматросит бросит», но я что-то не слышу петербургских фанфар, не вижу улиц, заклеенных афишами по случаю ее бенефисов. Слава Богу, что у неё, кажется, есть планы. Одного её имени достаточно, чтобы полнить зрительный зал. Но есть роли, которые просто просятся на свет. Две них до боли не дают мне покоя ( одновременно они пришли в голову умнейшему А.А.Белинскому, а уж его-то отменное чутье не обманешь) — Роза Скороход в «Мечте» и странная миссис Севидж. И до сих пор жаль, как глупо кануло в Лету задуманное осенью для Слободской «Соло для часов с боем».

 

Она ювелирша.

 

 

 

Формула любви

Автор: Ирина Бойкова

Источник: «Независимая газета» №8 (2318)

19 января 2001 г.

 

 

Цуркану учился на последнем режиссёрском курсе Товстоногова (выпуск 1991 года). В 1997-1999 гг. — главный режиссер Петрозаводского театра кукол. «Фантазии Фарятьева» — первая постановка режиссёра в Петербурге.

 

Звук лопастей самолёта, набирающего высоту, начинает и завершает спектакль «Фантазии Фарятьева» театра «Русская антреприза» имени Андрея Миронова. Сами квартиры героев располагаются прямо «под крышей» (сценография, как и постановка, Юрия Цуркану). И Фарятьев (Сергея Бызгу) по некоторым своим наклонностям (фокусы умеет показывать) мог бы принадлежать к славному семейству Карлсонов, которые на таких крышах живут. И иногда к нам прилетают. Сергею Бызгу к эксцентрике не привыкать. Но его герой, вообще-то, оказывается мечтателем и лириком. А весь спектакль — тонкой, сентиментальной, иногда пронзительно грустной, но чаще очень смешной лирической комедией о вечных несовпадениях в любви, драмах невзаимности. Представьте: кто-то берет верхнее «до», а в душе его возлюбленной звучит совсем другая нота, как в диалогах драматурга Оли Мухиной: «— Это зима? — Осень». И, кажется, грустно. Но это такая тональность. Сыграйте Олю Мухину в тональности 70-х, и из её «Тани-Тани» потянутся печальные нити несовпадающих человеческих «монологов», как потянул их когда-то Илья Авербах из «Фантазий Фарятьева» Аллы Соколовой.

 

И пьеса, и фильм Авербаха с Фарятьевым Андрея Миронова стали классикой 70-х. Но спустя два десятилетия Юрий Цуркану прочёл эту замечательную пьесу как прямую предшественницу мухинской «Тани-Тани», где пульс постоянных жанровых переключений — из лирики в драму, из драмы в комедию — абсолютно соответствует сегодняшним музыкальным частотам. И не случайно в его спектакле все «моно» оттеснены на правый край авансцены (там каждый из героев, оставшись наедине с собой, пишет и отправляет любовные письма), но ведут действие дуэты и трио. В человеческих несовпадениях режиссёр сумел расслышать общую музыку. Ту самую «гармонию момента», о которой скажет в финале Павлик Фарятьев.

 

И если в Фарятьеве Андрея Миронова, в мешковатой его фигуре и грустных глазах сквозили несчастье и безнадежность, то Фарятьев Сергея Бызгу, зацепив, кажется, самые тонкие душевные струны мироновского героя (милейший, добрейший, деликатнейший — все это у Бызгу в превосходных степенях), с первого же своего появления — «Здравствуйте!» — вселяет надежду.

 

Собственно, надеждой здесь живут все. Старшие — на то, что все образуется, «все будет хорошо». И настоящая удача двух замечательных актрис, Инны Слободской (тётя Фарятьева) и Валентины Паниной (мама Любы и Саши), в том, что это вдохновенное «будет», этот милый житейский абсурд как стиль существования наших бабушек и мам в их исполнении становится стилем именно лирическим. Потому что монологи их героинь без пауз, без переходов, на одном дыхании («У меня сердце не выдерживает. Мне уже нечего делать в этой жизни. Я открываю. Пойди попудрись» (мама). «Я говорила о смерти, о сердце. Подожди, я принесу кисель» (тётя), этот неостановимый поток сознания, который только и позволяет им держаться на плаву, движим, в сущности, одной лишь всепоглощающей любовью к детям, а значит, и к самой жизни. Очень разные, обе они смешат и трогают до слез. Инна Слободская может играть драматичнее, острее или смешнее, но это только краски на основную тональность — на избыток той самой мандельштамовской жалости и милости, — которая, цепляясь за французские аллитерации, вдруг выстреливает чаплинским куражом. Рядом с ней, как на пуантах протанцовывающей свои реплики и монологи, Валентина Панина прибегает как будто к другим средствам, наделяя свою героиню некоторой характерностью (химзавивка, губки бантиком, украинский говорок), — но всё это не без тайного актёрского хулиганства, словно желая напомнить, что сценическая её карьера начиналась не спокойными тонами «Элегии» Павловского, но озорством шекспировской Беатриче.

Это их голоса, мамы и тёти, ведут в дуэтах и трио, голос Паниной — в сценах трёх некрасивых женщин — Саши, Любы и мамы. Голос Слободской — в дуэте с Фарятьевым, который тщетно пытается вставить в тетины речи реплику или слово. И, естественно, сам дуэт мамы и тёти — одна из лучших сцен в спектакле. Строй их, мамы-тётиных, речей тут, несомненно, поэтический и музыкальный (пение, кантилена). Как, наверное, и волшебный ход той чудесной машины, про которую читает в письме героиня той же Валентины Паниной: «Как она работает, никто не знает, и остановить ее невозможно». Но надеждам не сбыться, Саша уходит к Бедхудову. Этот самый Бедхудов, так и не появляющийся на сцене, в самой фамилии которого трагикомически слились и «беда», и «худо», — представляется в спектакле Цуркану (конечно, по контрасту с Фарятьевым) каким-то провинциальным ловеласом (и чем только вскружил он головы бедным очаковским жителям?). Должно быть, поэтому и Саша Нелли Поповой в «полубезумной» сцене ухода к нему выглядит не просто смешной и нелепой — актриса своей героине тонко сочувствует. Но если хрупкая Саша просто нестойка к боли («Боль моя, ты покинь меня» — на этой музыкальной фразе из известного фильма 70-х, пропетой с некоторым даже пафосом, её как будто «зацикливает» — ну боль и не отпускает), то её младшая сестра — совсем другое дело. Она живёт в настоящем времени. С героиней Натальи Парашкиной (которую стоит назвать редким открытием и удачей спектакля Цуркану) в лирический строй всей истории вступает и драма, и заразительная, до колик смешная комедия. Её Любу описывать хочется с приставки «не»: во всех смыслах не такая, как все. Очки в некрасивой толстой оправе, стрижка чуть ли не бобрик, желтые лосины (дома), красная куртка и голубой воздушный шарик (с улицы). Горячее сердце. Недевичья походка. Каждое движение, жест, слово — сплошь контрапункт, апофеоз непопадания в общий тон (а всё вместе — такая небывалая грация!). Прийти к сестре в неподдельной, неистовой истерике («Меня никто не любит!») и, давясь слезами, так шарахнуться от своего отражения в зеркале, чуть не взвыв, что зритель, не переставая сочувствовать, взрывается гомерическим смехом. Вот Люба. И от первых тактов этой её истерики Парашкина ведет огромную финальную сцену, как её героиня всю экстраординарную ситуацию пьесы: Саша ушла, Фарятьев страдает и себя не помнит, у мамы больное сердце, сама же Люба любит Фарятьева. Попробуйте тут удержаться от девчоночьих слез. Она не «держится» — она живёт. И случайная реплика про неисправную бормашину под новый взрыв хохота в зале передаёт весь жанровый накал её существования: «Зубы взрываются!»

 

Рядом с ней Фарятьев вспоминает наконец про «гармонию момента», и к нему опять возвращается его дар, фантазируя, мягко отрываться от земли. Дар полета. Не в стремительном разбеге (порыв, счастье), но в свободном парении, эстетическом равновесии. Красиво. И финальное трио со всеми его контрапунктами — Люба, Фарятьев, мама — неожиданно в самом деле обретает абсолютную гармонию звучания. И «Боль моя, ты покинь меня», к полному восторгу Любы, завершает спектакль в интерпретации группы «Воплi Вiдоплясова». А это не «Семнадцать мгновений весны». Это другая музыка.

Театр русской антрепризы имени Андрея Миронова