ПРЕМЬЕРА МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

РЮИ БЛАЗ

ФАЛЬШИВАЯ МОНЕТА

"БАБА ШАНЕЛЬ"

Трамвай "Желание"

Детектор лжи

Премьера МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

Алексей Каренин

Пучина

Мадам Бовари

Ах, какая это была удивительная игра!

Красавец-мужчина

Дни нашей жизни

Палата №6

Красотка и семья

Паола и львы
(Сублимация любви)

Гупёшка

Сыч и кошечка

Вишнёвый сад

Господа Г...

Пресса о спектакле "О, шут мой, я схожу с ума!"

Ирина Комарова: «Я — человек влюбчивый»

Автор: Надежда Горбачева

 

Ирина Комарова — актриса БДТ. Товстоноговского поколения. В пейзаже петербургского театра — одно из интереснейших лиц. Сильная, броская. Красивая женщина. С настоящей судьбой драматической актрисы. Без шлейфа сослагательного наклонения — могла бы, если бы... Она играет (то мало, то много), она живёт — неизменно страстно, она поступает — неизменно порядочно. Она замечательно играла Кабато в «Хануме», сваху в астрахановской «Женитьбе Бальзаминова», вампиловских «Провинциальных анекдотах». Часто в паре с прославленными народными артистками — и оставалась собой. Среди ролей последнего времени — блистательная роль Марии Владимировны Мироновой в спектакле театре им. А. Миронова «О, шут мой, я схожу с ума» и роли в отчем доме — БДТ им. Г. А. Товстоногова. Можно выразиться не очень поэтично, но очень точно — такие актёры, как Ирина Комарова, цементируют искусство театра.

 

— Ирина Эдуардовна, что привело Вас в театр, где и у кого учились, как попали в БДТ?

 

— Как большинство девочек, я с детства, конечно, мечтала быть актрисой. А становление меня как актрисы произошло в годы расцвета БДТ. В своей юности я ходила в этот театр как на праздник, Это было время, когда мы стояли ночью за билетами, когда на руках писали номера, чтобы попасть в БДТ. Там я испытала первые театральные потрясения – «Варвары», «Пять вечеров», «Горе от ума». От спектакля «Идиот» со Смоктуновским, Дорониной, Стржельчиком я физически заболела. Таким сильным было потрясение. После чего мечта быть актрисой стала осязаемой и конкретной.

 

Так случилось, что в 11 классе я сломала ногу и пришла поступать в театральный институт с палочкой, оставив ее за дверью, и поступала к тому же педагогу к которому поступила потом через четыре года. После травмы я плохо ходила, и мне сказали: «Голубушка, у нас же ведь и фехтование и сцен. движение, как же вы будeте все это проходить?». Это первая моя неудача. После чего я поступила в Технологический институт, успешно училась два курса, сдала даже сопромат. Но первое, куда я там пошла — это театральная студия. Помню, там был замечательный спектакль Гарсиа Лорка «Чудесная башмачница», я сыграла главную роль и получила первую восторженную рецензию, где значилось, что исполнительницу главной роли нужно оценивать не как студентку Технологического института. И я снова пошла поступать в Театралку. Тогда меня приняли. Я училась у Татьяны Григорьевны Сойниковой, замечательного режиссера и очень хорошего педагога. Ее курс окончили: Тоня Шуранова, Нина Ургант, Геннадий Богачев. И там, после Техноложки я училась взахлеб, я была отличницей на всех курсах, ленинским стипендиатом. Учеба в институте — самое счастливое время моей жизни, где я могла все — от Джульетты, до самой характерной старухи. На последнем курсе меня пригласили работать студенты Товстоногова. Я была занята в его работах по чеховским рассказам, где я играла вместе с Геной Богачевым. Работа была успешной, и меня пригласили в дипломный спектакль. Учась в институте, мы пошли показываться в БДТ худ.совету, в котором сидели: Копелян, Стржельчик, Лавров. Мы пришли и стали играть наш чеховский рассказ, и когда Товстоногов «захрюкал» — это его самая одобрительная оценка — нас взяли в театр. Но весь ужас был в том, что я была беременна, и брать беременную студентку в театр, я только сейчас понимаю, какой это был нонсенс. Так началась работа в БДТ. Это были годы счастья. Труппа была и остается до сих пор сильнейшая, попасть в БДТ случайно было невозможно. Каждый артист попавший в этот театр имел право на прекрасную творческую судьбу. Работать было очень тяжело в отношении карьеры, но моя любовь к этому театру была такова, что было неважно поначалу, что играть, лишь бы быть причастной.

 

— Расскажите о Ваших ролях при Товстоногове.

 

— Товстоногов давал каждому актеру возможность проявиться, давал роль. И я получила роль в спектакле «Выпьем за Колумба». Она была небольшая, но очень яркая. Потом роль на малой сцене в вампиловских «Провинциальных анекдотах», где я играла Марину с М. Даниловым. Потом наступил длительный простой. Занимали везде во всех массовках, а ролей больших не было. Начался очень сложный момент в моей жизни, когда теоретически понимали что я могу, но фактически не давали. Женские судьбы в БДТ, да и в любом театре очень сложны. БДТ всегда считался мужским театром. Женских ролей гораздо меньше, чем мужских. И начались замены. Меня ввели в спектакль «Ханума», когда заболела Валентина Ковель, на роль Кабато. Я сыграла больше ста спектаклей, но естественно, говорить о том, что играет Комарова вместо Ковель было совершенно неинтересно. Я сыграла в паре практически со всеми народными артистками — с Макаровой, Призван-Соколовой, Олей Волковой. Театр понимал, что я могу играть практически без репетиций и не подведу. До сих пор ценю это доверие. К сожалению второплановость так и осталась. Свои работы были, так в спектакле «Кошки-мышки» я играла с Шарко, после которого мы очень долго вместе концертировали.

 

— Сильно ли изменилось БДТ и развивается ли сейчас в полной мере своих возможностей?

 

— Конечно, БДТ изменился очень. Другое поколение пришло в театр, закончив курс А. Толубеева, пришла несколько молодых замечательных режиссёров, которым, к сожалению, очень мало дают играть. Актер должен играть, только тогда он может проявиться.

 

В театре сохранилась атмосфера творчества, сохранилась культура театра. У нас удивительные цеха, большинство людей с высшим образованием, любящие театр до самозабвения. Основы, заложенные Товстоноговым, культура, любовь к театру остались неизменными. Новые люди совсем другие, сказать, что они хуже не могу, потому что это неправда. Другое поколение, у них, естественно, другой взгляд на мир. Молодые режиссеры, пришедшие в театр, очень бережно относятся к нему. Правда, они берут опробованные известные имена, так как для них каждый спектакль экзамен и людям, которые не попали в эту «верхнюю обойму» было очень трудно, особенно среднему поколению, которое могло еще много играть и сыграло бы. Здесь началась трагедия поколения, которое не вошло в этот «верхний эшелон», те кто имел звания и известность по сей день работают, а остальные не востребованы. Но тем не менее все живут и работают в театре. К сожалению, после ухода Товстоногова и таких замечательных актеров как Стржельчик, Ковель, Лебедев ушли спектакли, в которых мы были заняты, а новых не пришло. В дальнейшем меня ввели в замечательный спектакль «За чем пойдешь, то и найдешь» на роль свахи. Потом были большие роли, но они игрались сезон, два и уходили. И сейчас остался один спектакль «Ложь на длинных ногах» с очень яркой характерной ролью, которую я с удовольствием играю. А готовлюсь к вводу в нестареющий «Пиквикский клуб».

— Кто из молодых режиссеров Вам наиболее симпатичен? И с кем хотелось бы поработать? Отношение к актерам у молодых режиссеров и мастеров различное?

 

— Актеров любят все, понимают, чувствуют. Но у молодых другие задачи. Так, если Товстоногов умирал в актере, не шел никогда на эффектные самовыраженческие штучки, то молодые режиссеры держатся несколько отстраненно, самовыражаются через актеров.

 

— Зритель меняется?

 

— Зрителя я обожаю, это люди, которые в наш суетный, тяжелый век бросают все и идут в театр, хотят погрузиться и побыть в этой сказке. Потому что театр не умрет никогда. Ни одно кино, ни телевидение не заменит этого непосредственного общения зрителя и актера. Они как дети хотят сопереживать, смеяться и плакать, и когда ты чувствуешь, что зацепило, сложился этот дух контакта — самое дорогое, что есть в театре. Зритель всегда прав. Он приходит в театр, чтобы наполнить свою душу, забыться на секунду. Конечно, он другой, потому что время другое. Раньше в БДТ приходили в вечерних нарядах, чуть позже — в джинсах и кроссовках. Но что делать — такое время. Приходит молодежь, с умными глазами, которая хочет выйти из этой обыденности и пошлости, заполонившей все. И это очень радостно.

 

— В Интернете прочла зрительский отзыв о спектакле «О, шут мой, я схожу с ума» — «Лучший спектакль в моей жизни, я готова посмотреть его ещё 10 раз, даже если это будет 10 дней подряд». Расскажите о Вашей работе в «Русской Антрепризе» им. А. Миронова.

 

— Я очень люблю этот театр и с огромным удовольствием прихожу в этот дом к этим людям, с которыми нас связывает не просто отношение коллег, но и очень глубокие личностные отношения, которые родились после работы над спектаклем. Как это было? Неожиданно в прошлом году звонок Валерия Дегтяря. Он предложил мне эту роль. Собственно говоря, роли не было, была задумка Рудольфа Давыдовича Фурманова о спектакле в честь Андрея Миронова, а пьесы нет, роли нет. Я выбрала две миниатюры из репертуара Мироновой и Менакера, которые, на мой взгляд, уже стали классикой, и началась работа над этим образом. Было очень сложно, потому что не хотелось играть впрямую. Чудесный партнер Леня Неведомский. Мне безумно жалко, что в БДТ, в котором мы проработали много лет вместе, не соприкасались как партнеры на сцене. Работать над спектаклем было так же легко и радостно, как в студенческие годы. В этом спектакле нет ни одного выдуманного слова, это все моменты воспоминаний, отрывки из пьес, которые они играли. Очень люблю эту роль за широкий диапазон от жесткой характерности до глубочайшей трагичности.

 

— Режиссер и вы, актеры, не боялись ли браться за эту работу? Не было ли страха провалиться с материалом за который обычно не берутся?

 

— Не было страшно, потому что мы делали это не из конъюнктурных соображений, а с огромным уважением к тому, что мы делали. Был момент искреннего почтения, восхищения, сопричастия и понимания, что это не отдельная жизнь, а обобщенный образ актера. Поэтому в спектакле нет имен, а есть обобщенный образ шут — актер. Нет конкретности.

 

— В. Дегтярь как режиссер, какой он? Удивил ли Вас?

 

— Удивил. Я вообще человек очень влюбчивый, эмоционально поддающийся. Валера человек удивительной тонкости, эрудиции, ума, таланта. Он соратник, именно поэтому он режиссер. Он ищет людей похожих на себя. Я уверена, что не каждый ему подойдет и он подойдет не каждому. Это человек, который не умеет врать, не хочет и правильно делает.

 

— Ваше отношение к антрепризной форме театра?

 

— Антрепризу люблю за отсутствие навязывания. Антреприза существует во все мире и это правильно. Люди собираются на спектакль, который должен рождаться не на принуждении, а на выборе именно этих актеров. Это доверие раскрепощает, возвышает и дает возможность максимально использовать актерскую природу. Недаром в нашем театре очень много хороших спектаклей.

 

 

 

Валерий Дегтярь

Автор: Марина Берлина

Источник: «Театральный Петербург»

 

 

 

В облике Валерия Александровича Дегтяря до сих пор сохранилось что-то юношеское. Шесть лет назад он перешел в БДТ из Театра имени В. Ф. Комиссаржевской, где был одним из лидеров. В труппе БДТ актер пришелся ко двору, играет много и успешно. Внешне творческая судьба Валерия Дегтяря, ныне народного артиста России, складывается благополучно. Но, как Фауста, его терзают сомнения, посещают нелегкие размышления о смысле профессии и недостижимости гармонии.

 

— Кто оказал наибольшее влияние на вас как на актера?

 

— Конечно же, это Рубен Сергеевич Агамирзян, мастер нашего курса, и Владимир Викторович Петров, который был его помощником. На их плечи легла тяжелая ноша общения с нами, студентами. С ними связано трудное не восхождение даже, а прохождение пути к профессии. Сегодня я желаю здоровья Владимиру Викторовичу и очень часто вспоминаю Рубена Сергеевича. Я благодарю этих людей, мастеров, за их труд, за долгое терпение. Значительную роль в моей судьбе сыграл Владимир Васильевич Особик. Спектакль «Зверь» по пьесе Гиндина и Синакевича он поставил в 1988 году с артистами Театра Комиссаржевской. Особик в меня поверил — это очень важный для меня глагол. У нас получился хороший спектакль, на котором люди плакали и смеялись. С благодарностью вспоминаю работу с Владиславом Борисовичем Пази над спектаклем «Самоубийство влюбленных на острове Небесных Сетей».

 

— А что было до института, кто напутствовал вас при выборе профессии?

 

— Все получилось достаточно случайно. Был один молодой человек (может быть, этот человек прочтет интервью), который пришел к нам в школу в девятом классе. Он знал английский, играл на гитаре, пел песни «Битлз», нравился девочкам, короче, имел авторитет. И вдруг, ни с того ни с сего, он мне сказал: «Иди в театральный институт». Я никогда ничего не играл, я только делал вид, что подпеваю в вокально-инструментальном ансамбле. И все-таки, поскольку он был человеком уважаемым, я решил поступать. Дошел до третьего тура и сорвался. Когда забирал документы, сказал себе: «Больше никогда сюда не приду». Я жил на даче, думал, кем буду. И вдруг увидел на пороге наших соседей. Они привезли из города письмо, в котором было написано: «Вы допускаетесь к дальнейшей сдаче экзаменов». Вот так все и произошло. Меня вывел в профессию тот молодой человек и наши любимые соседи, которые поехали меня искать, не зная ни номера дома, ни улицы, только местность, да и то приблизительно. Мне иногда кажется, кто-то меня ведет, кто-то заставил дважды вступить в ту же реку, повторить попытку поступления в институт.

 

— Можно ли предсказать — вот этот спектакль будет иметь успех, а этот — нет, режиссер неверно меня сориентировал, из этого ничего не выйдет?

 

— Думаю, нет. Я очень люблю время спектакля. Много раз говорил и повторю сегодня — театр для меня процесс общения. Потому что только в эти два-три часа спектакля, как нигде, возникает ощущение необходимости, нужности того, что ты делаешь. Никогда не летал в заоблачных высях, не испытывал восторга от собственного таланта, мне это просто не присуще. Ровно через секунду после самых теплых и благодарных слов зрителей в душу заползает сомнение, как вот если бы воздушный шарик завязали недостаточно крепко. Но я знаю, что люблю и не боюсь работы, что, выйдя на сцену, буду честно делать свое дело. Вы спросили об успехе, об ощущении правильности пути. Только момент паузы, тишины перед финалом дает это чувство. Но не сами аплодисменты, потому что зритель благодарит еще и себя за то, что прошел вместе с нами весь путь.

 

— Вы оправдываете публику, благоволите ей?

 

— В своем большом собрании чувств и мыслей зритель всегда умнее нас. Хотя и зритель может прийти на хороший спектакль неподготовленным. Это обоюдный процесс, и нет конца этому встречному движению театра и публики.

 

— Мне показалось, что за кулисами БДТ сохранилась редкая по сегодняшним временам изысканно-чопорная, строгая атмосфера.

 

— Я до сих пор, как и вы, этому поражаюсь и восторгаюсь этим. Здесь все пути ведут к сцене, в других театрах бывает сложно найти сцену, приходится спрашивать. В Большом драматическом любой коридор приведет к сцене. Само здание и место, где оно построено, наверно, когда-то давно посетила благодать, это и предвосхитило все, что потом здесь было. И сейчас продолжает бытовать. Этот вечный двигатель когда-то был запущен и пока не останавливается. Я ветхости не ощущаю. Портреты на стенах не кажутся ненужными или посторонними. Они просто здесь есть и тебя сопровождают, существуют с тобой параллельно.

 

У театров, как и у людей, есть свои жизненные циклы. Это нормально. Я пришел сюда недавно и ощутил, что творческий процесс здесь не нарушен. Я твердо знаю: удивительно радостно, перейдя во второй половине жизни в другой театр, в другой коллектив, заслужить доверие, почувствовать, что ты здесь нужен, интересен. За шесть лет я сыграл восемь ролей в театре, о котором даже не мечтал, не думал, что буду здесь работать. Может быть, все это лирика, слова, но доверие и вера в меня, которые проявились в Большом драматическом театре, дорогого стоят.

 

— Как вы находите на репетициях общий язык с режиссерами?

 

— С каждым годом все сложнее и сложнее. Не буду скрывать, я благодарен тем людям, которые умеют простить сложности моего характера, поверить в меня и настойчиво вести по творческому коридору. Странная история произошла в моей жизни с «Борисом Годуновым». Я несколько раз подходил к распределению ролей, все думал, что там ошибка, не верил, что меня назначили на роль Самозванца. Но Темур Нодарович Чхеидзе настаивал на этом и во время репетиций своими легкими фразами потихонечку эти сомнения с меня снимал. А сомнения были большие, с отказом от роли и возвращением к репетициям.

 

— Вы послушный актер, беспрекословно выполняете то, что требуют режиссеры?

 

— Я всегда пытаюсь идти за режиссером. Это моя честь или беда, не знаю. Иногда хочется быть в хорошем смысле непослушным, то есть созидать вместе. Как сказано в пьесе «ART»: «Каждый сам по себе интересен, но ты без меня, как и я без тебя, наверно, другие».

 

— Вы сами поставили в Театре «Русская антреприза» имени А. Миронова спектакль «О, шут мой, я схожу с ума!», посвященный Андрею Миронову.

 

— Я был, скорее, организатором, чем режиссером. Я знал, чувствовал, к какому результату мы должны были прийти. Вот приведением к результату в основном и занимался. Получился настоящий «актерский спектакль». На тот момент мы с замечательными актерами, которые работали над спектаклем, сделали все, что могли. Но к режиссуре как таковой это не имеет отношения. Я знаю одно: должно быть интересно. Актер должен быть красив на сцене, он должен раскрываться. И в первой, и последней на сегодня режиссерской работе я очень хотел, чтобы красивыми были все. В этом спектакле актеры имеют очень дорогие для них минуты откровений на сцене, они к ним тянутся, им радостно, и они красивые.

 

— Как складывались ваши взаимоотношения с кинематографом?

 

— В 2000 году кинорежиссер Юрий Павлов неожиданно пригласил меня сняться в экранизации «Дикарки» Островского вместе с девятью прекрасными московскими и питерскими актерами. Счастлив, что не спасовал, сужу не по результату, а по первому дню съемок. Помню, что должна была сниматься сцена с Шакуровым. Боже мой, это невыразимое чувство, когда ты должен подавать реплики замечательному артисту. Я смог собраться, хотя это стоило кучу нервов. В кино совсем другая специфика, это другая страна. В момент съемок про кинокамеру надо забыть, ты не должен для нее играть. Камера за тобой подсматривает, это, наверное, и есть главный фокус.

 

— Какие работы последних лет вами наиболее любимы?

 

— Было много интересного. Очень люблю спектакль «ART», где мы играем с Геннадием Богачевым и Андреем Толубеевым. На каждом спектакле в партнерах открывается что-то такое, о чем ты даже не подозревал. Практически ни один спектакль не повторяет другой, хотя — те же мизансцены, то же внутреннее наполнение или свечение. Тем не менее «вибрация» — слово, которое звучит в спектакле, каждый раз другая. Возникает живое неукрощенное чудище, которое ты либо укрощаешь, либо оно тебя поглощает. В большинстве случаев нам удается его укротить.

 

— Легко ли втроем нести груз целого спектакля?

 

— В «Загадочных вариациях», совершенно противоположном спектаклю «ART» по настроению, мы несем этот груз вдвоем с Андреем Толубеевым.

Хорошо, что есть такие проверки для актеров. В таких спектаклях зачастую назад дороги нет. В «Загадочных вариациях» у моего героя есть фраза: «Когда я смотрю на человека, я знаю лишь то, что он когда-то умрет». Грустная мысль, но мудрая. Она заставляет все время трудиться. В сегодняшнем мире очень много жестокости, всеотпущенности. А гармония вообще недостижима, в ней никто не жил. В каждом времени — свои проблемы. Но «Звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас» продолжают существовать. Эта мысль Канта поразила меня еще в юности, и выше, значительнее нее я пока ничего не слышал.

 

Как-то один мой знакомый сказал: «Век гуманизма закончился», я почувствовал, что это правда. В нас есть все, и хорошее, и плохое. Проявляется это в разных обстоятельствах по-разному. Но мы чаще верим в плохое в нас, чем в хорошее. И это наша беда, мы мучаемся, терпим от этого неудачи.

 

Иногда я думаю, что если бы мы, люди, занимающиеся театром, могли воспринимать не отдельные радости или неудачи друг друга, а процесс жизни в целом, то нам всем было бы легче сосуществовать. Мы не были бы такими сильно сердитыми или, наоборот, беспечными. Недавно, занявшись организацией творческого процесса в спектакле «О, шут мой, я схожу с ума!», я понял на своей шкуре, сколько для этого надо сил. Если бы мы проникались этими сложностями, то не дрались, не терзали бы друг друга. Вот этого взаимопонимания нам порой не хватает, но ведь театр — часть нашей жизни.

 

Но это и часть жизни зрителя. Потому что если он пришел на неудачный спектакль и если он неискушен, то не скоро еще появится в зале того или иного театра. Мне кажется, что сегодня утрачивается ответственность перед зрителем. Бывает, актеры говорят после спектакля: «Ну, сегодня не получилось». А если задать себе вопрос: ты полностью выложился или просто выполнил то, что от тебя просили? Я понимаю, это максимализм, что-то такое ненужное в сегодняшней жизни, но помогающее мне существовать в театре. Человек приходит к нам, чтобы плакать, смеяться, думать, не соглашаться. Для этого театр и существует.

 

 

 

Дегтярь — приверженец света

Автор: Владимир Дмитриев

 

 

 

Премьерный спектакль «Соло для двоих» — ироническая мелодрама по пьесе П. Гладилина «Другой человек» — с большим зрительским успехом идет на Малой сцене БДТ им. Товстоногова. В камерной пьесе, требующей максимальной отдачи дуэта исполнителей, в спектакле, действие которого разворачивается на небольшом объеме сцены без массовки и антуража, вдохновенно играют Валерий Дегтярь и Елена Ярема. Режиссером нового, второго уже варианта прочтения пьесы также стал Валерий Дегтярь.

 

— Валерий, сегодня актеры все чаще становятся сценаристами и режиссерами своих фильмов, спектаклей. Почему вы решили ставить именно эту пьесу Гладилина?

 

— Режиссерская профессия подразумевает особую ответственность, и когда меня называют режиссером, я испытываю некий почти панический ужас. Поэтому, скажем так: в данном случае мне отчасти пришлось выполнять функцию организатора постановочного процесса. Пьеса Петра Гладилина «Другой человек», опубликованная в 1998 году и представляющая образчик молодой российской драматургии, около трех лет находилась в поле моего внимания. Я искал камерное произведение для небольшого состава участников. Эта сложная пьеса, красиво написанная и имеющая интересный сюжет с бесконечными поворотами, показалась мне идеально подходящей для моего замысла. Жизнь представлена здесь во всех ее проявлениях, и если общим словом определять такую вот драматургию, то можно назвать это «веером жизни» или «днями нашей жизни». У Леонида Андреева такой взгляд на бытие.

 

В прошлом году этим же составом, но с названием «Другой человек» мы сыграли спектакль на юбилее города. И были не удовлетворены собственным пребыванием на сцене. Мы испытывали негативные ощущения и чувства и понимали, что зрителю тяжело смотреть «это». В поиске решения мы не могли двигаться дальше по другим проектам. В мае этого года была сделана попытка посмотреть на вещи с другой точки зрения. Нам показалось, что теперь мы идем в правильном направлении — и спектакль состоялся под новым названием. Мы облегчили душу сами себе и довели до зрителя глубокий философский смысл, заложенный автором.

 

— А, до этого у вас были еще режиссерские работы?

 

— Был хороший, радостный опыт в театре «Русская антреприза» — это такой «странный» спектакль «О, шут мой, я схожу с ума», созданный к 60-летию А. Миронова. В данном случае Рудольф Фурманов попросил поработать над его идеей, но опять же — это больше актерский спектакль, чем режиссерский, а в качестве названия взята великая фраза из «Короля Лира».

 

Почему возникает желание попробовать организовать процесс изнутри, а не снаружи, хотя основные черты моего характера — это некий инфантилизм и ощущение нребывния под чьей-то опекой? Наверное, это возраст, наверное, определенный опыт, наверное, время, которое диктует самостоятельность в творческих устремлениях, потому что, по-моему, «каждый умирает в одиночку». Мы все сегодня брошены в такое пространстово, где всякий выплывает сам. Это хорошо с той точки зрения, что человек закаляется, ведь зачастую мы привыкли быть под «покровом небес».

— Вы уже семь лет служите в БДТ им.Товстоногова. Что из сыгранного доставило наибольшее удовлетворение? В каких новых спектаклях заняты?

 

— Из ролей, что были сыграны, не все сначала пришлись по душе. Ведь то,что считаешь не совсем своим, не сразу приносит удовлетворение. Я приверженец света: хорошее, доброе в мечтах героев все же должно сбываться, хотя бы и не в реальной жизни. Если зритель, приходя в театр, не сострадает, не проливает слез, не смеется — то весь наш труд, который сам по себе эфемерен, представляется ненужным. Если же позитив идет со сцены, то даже при всей гадости нашей жизни на душе у публики становится теплее. Теперь, если меня назначают на одну из ролей, и я, прочтя пьесу, понимаю, что не интересен сам себе, что такое мной уже было сыграно, что это не самое сильное звено в моем амплуа — я прошу режиссера дать мне самоотвод. Это нормально: в любой профессии человек может пробовать новое, если чувствует свои силы, если изначально существуют «моменты совпадения». Мне интересна роль Григория в «Борисе Годунове», где мы выходим с Кириллом Лавровым. Люблю «Арт» с великолепным актерским ансамблем — нам хорошо на сцене, а у спектакля есть свой зритель, который его по нескольку раз смотрит. За последнее время сыграл в ряде современных пьес и испытал радостные ощущения. В новом спектакле Т. Чхеидзе «Копенгаген» всего трое действующих лиц, но я чувствую себя счастливым от блистательного партнерства с Олегом Басилашвили и Марией Лавровой, от того, что смог перейти в какое-то иное для себя качество, нашел новую грань. Из работ в кино наибольшее удовлетворение принесла роль в художественном фильме «Дикарка».

 

 

 

О, шут мой, я схожу с ума!

Автор: Г.Пржиборовская

Источник: «Петербург-Классика»

Июль 2001 г.

 

 

Шекспировская строка дала название спектаклю об Актере, чья жизнь предельно насыщена «сценическим» временем. Полуфантастическая, лирическая притча в 2-х частях — уточняет подзаголовок. В 439 раз начался спектакль «Женитьба Фигаро», на котором оборвалась жизнь героя. Шут — Валерий Дегтярь. Родители: Ирина Комарова, Леонид Неведомский. Друг — Сергей Русскин, Женщина — Елена Ярема. Место действия — театр.

 

Идея спектакля — Рудольфа Фурманова, художественного руководителя театра «Русская антреприза» им. Андрея Миронова, и возникла эта идея к 60-летию со дня рождения А. Миронова (родился 8 марта 1941 г.). Рудольф Фурманов работал с Андреем Мироновым 20 лет. Их дружба стала основой создания этого театра, который нашел свой зал в доме деда А.Миронова.

 

Неслучайности в мире время от времени проявляются. Так и спектакль, посвященный Миронову, играется во славу Артиста. Постановка дает возможность раскрываться комедийным, фарсовым, лирическим, трагическим граням таланта участников спектакля. Моцартовская легкость и виртуозность А. Миронова — обязывает. И. Комарова и Л. Неведомский не играют Миронову и Менакера, они играют их интермедии, вкладывая свой опыт, свои дополнения, свою любящую душу. Они прекрасно поют, их дуэт блистателен и многогранен. Знакомые песни Утесова и знакомые интермедии воспринимаешь так, будто они исполняются впервые. И написаны для них. Роли Друга и Женщины тоже содержат много перевоплощений, но они трудны еще и тем, что у них нет большого психологического пространства (невозможно вместить всё). Но друг у Сергея Русскина — верен, остроумен, убедителен в дружбе, он alter ego героя, защищенный маской шута. Елена Ярема, несмотря на самое большое количество перевоплощений, стремится проявить главное и неуловимое — ту женскую сущность, которую во всех образах любил герой.

 

У Валерия Деггяря есть какие-то внешние и личностные черты Андрея Миронова, но не это важно. В начале спектакля герой признается другу, что хочет написать книгу «Моя жизнь», но не написал еще ни одной страницы. Так вот, театр пишет эти страницы, и актер может сказать как его герой — я просто жил, играл, искал. (Все тексты в спектакле документальны, это тексты ролей Миронова). Образ Шута у Шекспира включает в себя авторский голос. У Шекспира шуты не лгут. Кульминация спектакля — письмо отца сыну, записанное на пластинке, настолько «стрессовая», необходимая, вдохновенно точная, что па тебя обрушивается вся глубина жизни. Герой говорит в эпилоге - кто вам сказал, что у тайны есть двери? Творите чудеса. Боже, веселый мой Боже, хоть ты улыбнись, я так старался.

 

Видимо, резонанс творчества участников спектакля, их любовь к герою, к друг другу приводит к тому, что спектакль не только об Актере, но о Художнике, вообще, о творческом процессе, а вехи этого процесса на разных путях художников близки, если не едины. Кем бы ни был Художник — актером, режиссером, дирижером, писателем. И проявляется неожиданно еще один смысл названия спектакля. Когда художник находится в самом начале создания нового, дан только толчок замысла и всё сопротивляется его раскрытию — инерция сознания, инерция материи, хаос, из которого надо выбрать, услышать, организовать и сосредоточиться — вот тут-то и «кипит» мозг и кажется, что, если не найдешь, то сойдешь с ума.

 

Нет в этом спектакле надоевших коммерческих скидок на вкусы зрителя, нет пошлости, грубых развлекательных эффектов, а зал заполнен зрителями. Есть трагедия и есть «солнце в крови», как сказано об А. Миронове. И свет удачи.

 

Миг наступил бесценный,

В этом вся жизнь моя.

Я выхожу на сцену,

Здравствуйте, вот он я.

Верьте в мое старанье,

Слово я вам даю.

Всё, чем живу, - сыграю,

Всё, что смогу, - спою.

А. Миронов

Театр русской антрепризы имени Андрея Миронова