ПРЕМЬЕРА МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

РЮИ БЛАЗ

ФАЛЬШИВАЯ МОНЕТА

"БАБА ШАНЕЛЬ"

Трамвай "Желание"

Детектор лжи

Премьера МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

Алексей Каренин

Пучина

Мадам Бовари

Ах, какая это была удивительная игра!

Красавец-мужчина

Дни нашей жизни

Палата №6

Красотка и семья

Паола и львы
(Сублимация любви)

Гупёшка

Сыч и кошечка

Вишнёвый сад

Господа Г...

Пресса о спектакле «Французский роман»

О человеке и человечности

«Театральный Петербург»

январь 2002 год

 

4 декабря 2001 г. театр «Русская антреприза имени Андрея Миронова» показал спектакль по роману Виктора Гюго — «Отверженные».

 

Понятно, что постановщику В. Фурману пришлось отобрать главное в сложном переплетении сюжетных линий романа. В центре спектакля оказались Ж. Вальжан, беглый каторжник (н.а. России Л. Неведомский), епископ Бьенвсню (з.а. России Е. Каменецкий) и господин Жильнорман (з.а. России А.Шаргородский). Несколько в стороне остается полицейский надзиратель Жавер, но своей крупномасштабной игрой артист Ю. Мироиенко (Жавер) временами приближается к ним.

 

Ритм спектакля неоднороден, в многочисленных коллизиях от трагедии к фарсу преобладает мелодрама. Театр весьма основательно поработал над материалом, в виду как роман Гюго, так и натуру, т.е. этнографическую сторону, быт французской провинции, костюмы, свет, музыку, занавес, французскую речь, которой обильно уснащен спектакль. В фойе театра висит фотография Р.Д. Фурманова и А. Делона (сентябрь 2001 г.) в парижской квартире Делона и во время обсуждения книги Фурманова о театре. «Процесс пошел». Все это важно, но главное в спектакле, конечно, актеры. Л. Неведомский играет человека умного, значительного, сложного, который мучительно ищет и находит свою точку опоры в сложном и противоречивом мире. Блатной юмор, который прорывается сквозь позицию стороннего наблюдателя, — результат многолетней задавленности человека каторгой. А его точка опоры — счастье двух молодых людей, которое он устраивает.

 

Епископ Бьенвеню умно, тонко, трогательно сыгран Е.Каменецким. Артист возвышает своего героя над религиозными догматами и его почти балетные движения раскрывают глубину его человеческих побуждений. Жилыюрман — лицо второстепенное в спектакле и своей значимостью в общей панораме спектакля он обязан блестящему фейерверку актерского мастерства А.Шаргородско Опереточность. напыщенность, искусственность бытия этого человека подана актером как на тарелочке, со специями и гарниром, вызывает приятный аппетит зрителя.

 

Свет и мрак в спектакле чередуются. Сломлена жизнью Фантина, но вполне благополучна судьба ее дочери Козетты. А их играет одна и та же актриса Н.Попова.

 

Суховатый и беспомощный Мариус (Д. Исаев) противостоит сочно сыгранной чете трактирщиков Тeнардье (А. Худолеев и Н. Мальцева).

 

Но главная фигура, которая пытается вырваться на свет из мрака - полицейский надзиратель Жавер. Артист Ю. Мироненко играет безукоризненно честного бюрократа и здесь точно следует замыслу Гюго, его гневу и пафосу, направленному против дурных законов. А с дурными, испорченными законом людьми театр разделывается по-своему.

 

Символична свадьба Мариуса и Козетты. Театральный гротеск спектакля так далек от трагического мироощущения Гюго.

 

Свет и тени спектакля возвращают нас к сегодняшним отверженным. Их много в городе и стране. О них надо напоминать сытым и благополучным.

 

 

 

Рудольф Фурманов и Влад Фурман: «Театр для людей»

Автор: Елена Вестергольм


Влад Фурман удивительный парень. И режиссер, конечно. Одни называют его петербургским кронпринцем, считая, что все блага ему —«на халяву». Другие с уважением и любовью следят за его восхождением. А он достойно существует в питерском театральном пространстве. Не сутулится, не сплевывает цинично сквозь зубы, не пестует вокруг себя критиков и не меняет мнение в зависимости от того, с кем поговорил до обеда. Может быть потому, что владеет техникой правильного дыхания, а может и оттого, что в искусстве помимо профессиональных вещей, его интересуют еще и простые истины. Он может ляпнуться, но ему, слава Богу, не суждено вляпаться.

 

Пройдя через этапы азартного, без оглядки на критические оценки, познания сцены, два года назад Влад Фурман поставил нежнейший спектакль «Обломов», где просто способный на любовь герой оказался героем нашего времени. И, ясно очертив свои художественные пристрастия пространством прозы, — «Мертвые души», «Скандал в «Пассаже», «Крейцерова соната», недавно неожиданно для многих обратился к прочно забытому рассказу Лавренева «Сорок первый», а сейчас к роману Гюго «Отверженные».

 

Рудольф Давидович Фурманов — («кодовое наименование» внутри театра — Р.Д.Ф.) — человек-театр. Он оставляет за собой право на эксцентричную выходку и острое слово. Он может вылететь из служебного входа своего театра с пылесосом в руках и между репетициями «Отверженных», на которых сегодня священно — действует его сын, с грохотом вытряхивать мусорные бачки под потрясенными взглядами официантов ресторана «Европа», лично принимать на работу уборщицу («Пойдемте, я покажу вам наши туалеты») и обещать переломать очередному критику «ее тонкие ножки». При этом все время вляпывается, переходит грань, его жизнь — сплошные «опечатки взаимоотношений», которые только из-за любви к нему кто-то прощает, а кто-то — нет... При этом — он все превосходно знает, все понимает, но все-таки собирает все мнения, непрестанно на них ссылается, думает, что умеет хитрить, ценит чужой юмор, хотя и пристрастен к написанному о нем — «Опять делаешь шута горохового»! А никто и не делает. Просто он человек-театр. И человек, конечно. Может разрыдаться после сыгранного спектакля или просмотренного кадра из домашнего архива, когда на экране вдруг промелькнет лицо Смоктуновского. Просто он построил театр. Из ничего. Из мечты и ажиотажа. Бешеной энергии и любви. Терпя неприятие собственной непохожести (не скажем отверженности), снисходительность мэтров, раздражающую многих способность добиваться своей мечты. Особенно тех, кто считает себя вправе устанавливать репутации.

 

В этом театре отца и сына можно видеть часто вместе. Но их союз далек от совершенства и уж совсем не похож на семейную и творческую идиллию. Как творческие люди они непрестанно друг на друга орут, что-то доказывают, друг друга воспитывают, ссорятся из-за несхожести методов и мнений. Их взаимоотношения — целый театральный роман (как и жизнь их театра), только написанный не Булгаковым, а Достоевским. При этом они очень любят друг друга, гордятся друг другом и друг друга не предают. Любовь и способность к созиданию, путь и движение всегда раздражают. И чужой успех всегда кажется купленным за деньги. Но на афише их театра — Достоевский, Гоголь, Булгаков, Чехов. Готовится к выпуску Гюго. В планах «Живой труп» и «Господа Головлевы». На рояле в маленьком верхнем фойе огромный альбом для зрительских отзывов, который заполняется с колоссальной скоростью — за пару месяцев. Эти «любовные письма» достойны отдельной публикации, настолько тонок, глубок и нежен оказался обмен энергиями между зрителями и театром, который начинается не с вешалки, а с портрета Андрея Миронова. И, как сказал один неглупый человек, знающий толк в театральных энергиях, это и называется «коррекцией на удачу»...

 

Влад ФУРМАН: Мне часто ставят в вину, что я работаю в «папином театре». Хотя я не считаю, что это обидно. Важно, кто говорит и в каком ключе. Когда это говорят по-доброму, то доброе слово всем приятно... Только надо отличать похвалу от лести. А когда говорят негативно... На сей счет у меня твердое мнение — я всего добиваюсь сам. Если ты не можешь ничего предъявить сам — никакой папа тебе не поможет.

 

Рудольф ФУРМАНОВ: Вообще, наверное, родители всегда делают все не то, не так... что-то они недооценивают, чего-то не добиваются, и воплощение своих мечтаний хотят видеть в детях. Я мечтал стать артистом, даже театральным режиссером. С детства придумывал себе театр. С образованием газотопливного техникума пытался ставить спектакли. Театрального образования у меня нет, но я... как это? — человек театра. И то, чего я добился без образования, не всегда добьются выпускники театральных институтов. Да и кто знает, кого надо принимать в эти самые институты, кто настоящий артист, а кто нет. В русском провинциальном театре — все артисты были без образования, но это были Артисты, а у нас зачастую — просто «люди с театральным образованием». А это две большие разницы.

 

Мой сын учился у Товстоногова, потом он пришел ко мне и сказал, что хочет поставить «Мертвые души», потом Бергмана. С этого по-настоящему и начался наш театр. Просветительский театр, если изволите. Кирилл Лавров недавно сказал, что удивлен, как Фурманову удалось создать такой театр, с таким репертуаром и без завлита... Мне приятно. Но соавтором художественной идеи театра был мой сын. Посмотрите нашу афишу: здесь лучшие образцы классики: «Обломов», «Крейцерова соната», Чехов, Булгаков, Гоголь, Достоевский. Я не люблю, когда режиссеры изгаляются ради эпатажа. Я называю это, уж извините, «удовлетворить любопытство за счет государства»... И все! Я хочу, чтобы мой театр был театром для людей.

 

В.Ф.: А мне хочется критических дискуссий вокруг творчества. Я давно уже жалею, что не происходит в прессе широких, но интеллигентных споров вокруг театра. Потому что то, что происходит вокруг театра, не менее важно, чем то, что происходит в самом театре. Но не на уровне сплетен, а на уровне формирования творческого сознания. У зрителей. У читателей. Чтобы человек не просто «клюнул» на «Отверженных», а был заинтересован жизнью самого театра, чем он живет, как существует... И поскольку все это для людей делается, то зритель должен быть постоянной частью нашей общей жизни... Но только эти «обмены реверансами» не должны быть злыми. Пусть будет с юмором, пусть иронично, спорно, но только без злобы. Это же не политика. Там берут взятки, отмывают деньги, это гнусно, но хотя бы понятно, почему люди унижают друг друга. А здесь-то что!

 

Р.Д.: В Москве часто по-другому...

 

В.Ф.: Конечно, в Москве все не просто мягче, доброжелательнее и умнее... В Москве просто больше людей, там больше тусовок, там все подвижнее, все время перетасовывается колода, все быстро меняется, и невозможно создать на что-то монополию. В том числе и на мнение. Это и есть движение. А «если невозможно вечное движение — разве можно требовать вечной самоотверженности». Это Гюго, кстати.

 

Влад Фурман прав. В последнее время его спектакли действительно будоражат и вызывают споры. То выпустит в финале спектакля голубку, то придумает особый язык, на котором изъясняются его герои, а критики будут гадать, на каком это наречии они говорят, забыв, что наречие это театральное... И уровень разговора «можно — нельзя», попреки Фурману в легкости или напротив, неоправданной жесткости формы его спектаклей, исключаются сразу, ибо молодой режиссер всегда виртуозно оправдывает свое видение материала не только очевидным талантом, но и свободой освоения материала. Как и великий французский романтик Виктор Гюго, Влад Фурман считает, «что деньги, почести и слава «не то, ради чего стоит жить и строить свой театр, а что «для счастья нужно и бесполезное» (В.Гюго). В его спектаклях есть многое: нерастворимая подлинность актерского переживания и проживания, лаконичная чистота сценического рисунка и емкая, глубокая метафоричность.

 

В.Ф.: Главное, чтобы не было серятины. Нельзя быть середнячком. Пусть будет либо очень плохо, когда все вокруг звенит и клокочет, и всем это интересно посмотреть. Либо очень хорошо. А когда хорошо, это всегда окрыляет. Но только пусть все остается в пределах профессии и искусства.

 

Р.Ф.: Владик меня недавно сильно обидел. Мы выпускали мой моноспектакль, посвященный великим ушедшим артистам, моим друзьям: Симонову, Филиппову, Медведеву, и мой сын сказал мне: «Папа, тебя нужно назначить художественным руководителем самодеятельности при Новодевичьем кладбище». Но я могу ответить: «Не будь вокруг тебя с детства этих людей, ты не был бы режиссером. Это и есть те ориентиры, по которым должно идти следующее поколение артистов». Вот так.

 

Я не знаю, чем может держать театр сегодня, кроме примеров великого сценического служения, порядочности великих художников и памяти. Я не могу все время поднимать зарплату, я не Рокфеллер, наш театр существует только на то, что он может заработать сам. В этом году я учредил независимую театральную премию. Мне говорят: «Ой, да кто тебя знает». Можно набрать фиктивный номинационный совет из великих людей, который никого не будет знать, не будет знать, как живет наш театр изнутри. Так вот, «Хрустальный Фигаро» - это моя премия. Но это премия и Андрея Миронова. Она так и называется: Независимая театральная премия имени Андрея Миронова «Хрустальный Фигаро». И вручаться она будет за безупречное и беззаветное служение сцене. Может быть, это ипафосно, но людям надо знать, что они небезразличны, что их поведение, их талант замечены, уважаемы и служат примером, что они достойны восхищения. Эту премию сможет получить любой из актеров, составляющих нашу труппу и занятых в наших спектаклях. А это значит, что у «Хрустального Фигаро», по сути, нет границ, и его обладателем может стать и петербуржец, и москвич, и Ален Делон, и Настасья Кински. Потому что наш театр — это «открытое общество» и может принять в свою труппу любого художника из любой точки земного шара.

 

В новом спектакле Фурмана есть все. Парижские тайны и Двор Чудес, подкидыши и обманутые гризетки, романтическая взвихренность чувств и откровенно-издевательский театральный гротеск. За 140 лет роман Гюго стал культовой книгой. Для одних по мелодраматическому любовному напряжению она соперничает с «Джен Эйр». Для других ее теологический смысл сравним с Достоевским. В кинематографе «Отверженные» имели поистине фантастическую судьбу, там блистали Габен, Вентура и Депардье. Но полноценной сценической истории романа в России практически нет.

 

Р.Д.: Сейчас в «Отверженных» собран блестящий актерский ансамбль. Действительно блестящий, по-настоящему крепкий. Кто-то умный сказал: если в труппе есть четыре ведущих артиста — это идеальная труппа. А в нашем театре — все лучшие, все сильные. Посмотрите состав «Отверженных»: Неведомский, Мироненко, Каменецкий, Шаргородский, Попова...

 

В.Ф.: Наша новая работа достаточно любопытна, потому что хочется в ней соединить несоединимые вещи — литературную основу, которая вообще никогда не предполагала становиться драматургией, то есть прозу, в которой не было заложено драматургического начала, может быть, потому она так нечасто и ставилась. В конце 80-х был спектакль в Московском Театре Юного Зрителя, который игрался в два вечера, была масса пьес и до революции, и в 20-е годы, чаще всего там бралась какая-то одна ситуация, и на ней делалась небольшая такая вещица... У нас как всегда подход объемный. Мы стараемся передать роман, его главную идею и сохранить основную сюжетную линию. Гюго дал мне повод для сомнения. Я не знал — как это можно вообще поставить. Потом эта идея во мне жила до тех пор, пока не родилось решение. Задумывался ли я при этом, что такое романтический театр? Романтическая драма? Я вообще боюсь таких определений, это дело критиков, вот «Сорок первый» у нас тоже был определен как романтическая клоунада. Романтизм — это особый взгляд на мир, созвучный моему собственному мироощущению. Но в нашем новом спектакле будет такое многообразие и смешение жанров и стилей, иногда против всех правил... И если все, даст Бог, произойдет - то спектакль должен найти отклик в сердце зрителя. У Гюго есть такие слова, уж простите за его некоторую социальность, но по большому счету они имеют отношение и к жанру, и к способу существования в нашем спектакле: «Пока на земле существует невежество и нищета, книги, подобные этой, окажутся, быть может, небесполезны». И я думаю, что это важно. В «Отверженных» тоже есть некая, если хотите, общественная, или общечеловеческая идея, как у произведений многих великих художников. Потому что нищета может быть не только в социальном, но и в духовном плане. И отверженным можно быть, имея и деньги, и славу. И наш спектакль, как мне кажется, это жертвоприношение той высшей идее, которая была передана Богом через Гюго. Ради зрителей, которые придут на спектакль.

 

Р.Д.: Но есть и история, рассказанная в романе. И в этой самой истории — Жана Вальжана, Козетты, Жавера, или, как принято теперь выражаться, в самом сюжете, меня трогает то, как себя чувствует человек, который оказывается в ситуации отверженности, ведь каждому хочется и внимания, и участия, и любви к себе, а этого не происходит...

 

В.Ф.: Не происходит единения, а все его хотят. Но всех счастливыми сделать невозможно. Я недавно показывал макет и рассказывал о замысле Даниилу Гранину, и он сказал очень простую и хорошую вещь, потому что все хорошие идеи замыкаются коротким предложением. «Отверженные» — путь праведника». Праведники есть, они среди нас, они не могут изменить эту жизнь, но кого-то они делают счастливыми. Сделать счастливыми всех нельзя, но можно спасти одно любящее сердце. А форма спектакля будет абсолютно неожиданная. Мы будем нарушать традиционные каноны театра. Это я вам обещаю. Увлекшись подлинным жанром романтической драмы, создатели спектакля возвращают на сцену не только масштабные категории, каждая из которых должна начинаться с прописной буквы: Рок, Судьба, Зло, Толпа, но и расскажут историю. В этой истории будут биться и рваться сердца, кисло-сладкие злые голоса Тенардье потонут в подлинной нежности, будущее не всегда будет чревато несчастьями и за всем будет наблюдать Тот, Кто не дремлет во мраке. Может быть, это как раз то, чего так не хватает в Театре для Людей. Эта фраза - «театр для людей», которой названа великая книга великого театрального режиссера Джорждо Стреллера, несколько раз неумышленно срывалась с губ наших героев. А это значит — театр для людей действительно существует. И за это его создателям простится больше других.

 

 

 

Леонид Неведомский: Актерская премия имени Николая Симонова

Автор: Елена Вестергольм

 

У этого артиста имидж сильного человека. Хотя думаю, что никакие доморощенные пиаровские технологии, никакие громкие сравнения и эпитеты ему не нужны. И сам он в окружающем его мире (и человеческом, и театральном) существует по твердым правилам. В его щедрой душе такие категории, как добро, сила духа, порядочность, то освещаются солнцем над озером, то освежаются порывами ветра. Но они не подвержены ни сиюминутной выгоде, ни мнению большинства. У него на все свой взгляд. И своя мера. А меру своей ответственности за окружающий мир (в том числе и театральный), за свою роль или чей-то вздох он чувствует сполна, отмеривает щедро и никогда не перекладывает на других. И никакие прорехи в озоновом слое не могут повлиять на душу этого человека. Ни почему. Просто не могут. Может быть, поэтому рядом с ним часто чувствуешь себя Козеттой, из рук которой однажды ненастной ночью Жан Вальжан взял полное ведро ледяной воды. И все эти вечные трактирщики, мучащие тебя Тенардье, растворяются в воздухе, как химеры.

 

В пространстве маленькой сцены театра имени Андрея Миронова, где через какие-нибудь полчаса начнется спектакль Влада Фурмана «Отверженные», он скоро будет и Богом, и чертом. Его губы будет кривить усмешка, он будет падать на бутафорские мягкие булыжники сцены, как на настоящие камни, в кровь рассекая лицо, и настоящая кровь впитается в эту сцену. Он будет корчиться то в приступах слепой ярости, то терзаемый глубокой сердечной болью, мучиться ревностью, пылать любовью, окружать и освещать ею весь мир, соединять любящие сердца... Он будет идти наверх, наверх, все выше, выше, оставаться один на один с Богом, бросать вызов, протестовать, смиряться, прощать... И широко раскидывать свои умные добрые руки, как будто обнимая весь зал.

 

Говорят, роль Жана Вальжана считалась неудачей Жана Габена. Мол, там он ничего нового не открыл, был мрачен и малоподвижен. А в воспоминаниях большинства Габен и Вальжан слились воедино. Робер Оссеин, снявший по «Отверженным» и сериал, и кино, сосредоточился на теологическом смысле романа, кинофильм с Бельмондо стал и просто римейком, вариациями на тему. Но сам Жан Вальжан, герой Гюго, уже сотню лет - нарицательный персонаж, молчаливый романтик. Спектакль Влада Фурмана не погрешил ни против одного из хитросплетений романа, затронул все звучащие в нем ноты, но рождение и становление души, почти безграничные божественные возможности человеческой любви стали для этого спектакля главными. Этот непростой, еще не совсем устоявшийся спектакль как будто напоен теплым воздухом. Огромный роман Гюго, переведенный Владом Фурманом в двухчасовой спектакль, стал испытанием и для актеров. Выдвинутые на самую авансцену, где не спрячешься, перед блистательным «живым» занавесом Олега Молчанова (за такие театральные изобретения дают отдельные премии), они защищены сегодня только режиссером и своим талантом. Некоторые эпизоды длятся меньше минуты, и у каждого свое соло, свой трюк и коронный номер. Пронзительность и настоящая нота у рыжей Фантины Н.Поповой, обжигающая трагичность финального монолога Жавера Ю.Мироненко, взрывчатость совсем не книжного Епископа Е.Каменецкого, великолепная ирония и тонкость А.Шаргородского и Д.Исаева, одновременно завораживающее и пугающее бесовство Тенардье А.Худолеева, кураж Гавроша С.Дьяч-кова, неожиданная актерская сила юной Козетты Кати Карбовской, все эти роли наполняют многоголосием наших «Отверженных». Еще немного времени, и уже трудно будет себе представить другие лица, произойдет момент полнейшей идентификации с героями романа. Но во всей этой сложной конструкции роль Леонида Витальевича Неведомского - несущая. Без него ничто тут не имеет окончательного смысла, им проявляются и им будут поверяться все движения этого спектакля.

 

Он не из тех, кто сразу, мгновенно, вскакивает и обживается в роли. На премьерах вы можете еще не увидеть и сотой доли того, чем потом будет жить и восхищать его герой. Но совсем немного времени, и в этом спектакле будут отыгрываться все нюансы, фиксироваться малейшие акценты. Леонид Неведомский - Жан Вальжан - духовный и артистический центр «Отверженных». Можно сказать и так. В последнее время на сцене «Русской антрепризы» имени А.Миронова он держит на своих плечах большой театральный мир. В котором Захар из «Обломова» (роль, ставшая номинантом «Золотого софита»), герой «Очей страстных», Менакер из спектакля «О, шут мой...», Жан Вальжан. Эти роли вобрали в себя все лучшие качества артиста. Умение молчать и думать на сцене, скрытую взрывчатость, способность разламывать кантилену роли голосовыми перепадами, бешеную, накрывающую зрительный зал энергию любви.

 

Недавно на праздновании юбилея Н.К.Симонова фондом его имени была учреждена актерская премия. Ее первыми лауреатами стали Татьяна Доронина, Виктор Смирнов и Леонид Неведомский. За исполнение роли Жана Вальжана. Знаю, что любое начинание в театральном мире Петербурга в последние времена встречается с толикой предубеждения или раздражения. Но Петербург не шикует разнообразием. И появление актерской (именно актерской) премии для него дело и благое, и умное. Потому что признание своих достижений, своей нужности, своего успеха необходимо в любое время. При любой погоде. Потому что вселяет силы. Потому что справедливо. И пусть больше и чаще говорят актерам слова признания.

 

Неведомский вышел на сцену Александринки в костюме своего героя, потому что только что отыграл спектакль. Так, двадцать лет назад, в день празднования 70-летия Николая Константиновича, задержав антракт в БДТ, на сцену Александринки вышли актеры БДТ, игравшие в тот вечер «Генриха IV»: Стржельчик, Копелян, Неведомский. Есть что-то в этом жесте преемственности - от хороших традиций настоящего театра. Как и положено, актер произнес слова благодарности. Они не были тривиальными. Неведомский поблагодарил БДТ, где родился как актер, «Русскую антрепризу» и Рудольфа Фурманова, где за последние годы стал артистом, формирующим репертуар, и Влада Фурмана, в чьих спектаклях за несколько лет сыграл свои лучшие роли. И это справедливо. И то, что премию имени последнего романтика русской сцены получил человек, для которого романтизм не книжный вымысел, а способ существования, тоже справедливо. Во всяком случае, так кажется мне.

 

Вокруг его героя сегодня бьются искры жизни, энергии и азарта. Он извлекает из своего актерского инструмента ноты тревоги и трепета, звенящей тишины и болезненных сомнений, святого заблуждения и страстности. Напаивая пространство вокруг себя вселяющей силы и исцеляющей душу энергией. Энергией добра.

 

Его существование на сцене и в жизни - подлинность.

Театр русской антрепризы имени Андрея Миронова