ПРЕМЬЕРА МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

РЮИ БЛАЗ

ФАЛЬШИВАЯ МОНЕТА

"БАБА ШАНЕЛЬ"

Трамвай "Желание"

Детектор лжи

Премьера МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

Алексей Каренин

Пучина

Мадам Бовари

Ах, какая это была удивительная игра!

Красавец-мужчина

Дни нашей жизни

Палата №6

Красотка и семья

Паола и львы
(Сублимация любви)

Гупёшка

Сыч и кошечка

Вишнёвый сад

Господа Г...

Пресса о спектакле – «Нахлебник»

Бедность не порок

Автор: Жанна Зарецкая 

Источник: «Вечерний Петербург»

20 января 2006 г.

 

В «Русской антрепризе» выпустили немудреный спектакль в традициях актерского театра XIX века, что не мешает ему выглядеть одним из самых современных в городской афише. В основе — пьеса Тургенева «Нахлебник». Режиссер — Евгений Баранов. В главной роли — один из лучших актеров города Владимир Матвеев.

 

Ни в одной зарубежной драме не встретишь такого персонажа: нахлебник — исконно и исключительно российский социальный тип. Попадется помещик душевный, каких любил описывать Чехов, так и найдет у него нахлебник новую семью. Тургенев же написал про людей иного рода — которым для комфорта непременно нужно своего же брата в подобие циркового животного превратить себе и приятелям на потеху. Пьеса у Тургенева вышла самая что ни на есть слезная: старый добряк без царя в голове живет на чужих хлебах в пустом господском имении, куда в один прекрасный день возвращается молодая хозяйка, чтобы провести медовый месяц, а муж на поверку оказывается с гнильцой — ну и доводит он на пару с соседом несчастного старика до могилы. .

 

Между тем в сегодняшнем театре слезы решительно не в моде. И спектакль начинается с эпизода, удивляющего тех, кто с пьесой знаком. В сумрачном свете и под тревожную музыку, на неверных ногах и со свечой бродит по сцене некто, в ком невозможно признать артиста Матвеева: серые лицо и волосы да в придачу почти бесцветные глаза, сверлящие зал. Привидение засыпает с горящей свечкой в руке, а в доме наступает утро и начинается беготня по случаю приезда хозяйки. До сих пор отменный петербургский комик Евгений Баранов спектаклей не ставил, но в прологе как режиссер сработал очень точно — заинтриговал. И теперь весь первый акт Матвеев занят тем, что оберегает некую тайну. Непостижимо, как это удается актеру, но каждое действие его героя — на первый, да и на второй взгляд первостатейного простофили, — оборачивается загадкой. Вроде бы ясно: напивается дурак до положения риз и не замечает, что от его рассказов о потерянном наследстве все чуть не под столами от смеха валяются. Но дальше происходит необъяснимое — пьяный в хлам Кузовкин, ум которого уже явно не управляет даже телом, вдруг наотрез и совершенно сознательно отказывается играть роль шута. Остальных персонажей при этом на просвет видно. Кроме ковбоя со свиным рылом (Николай Дик) тут еще его собственный щенячьего вида приживал (совсем уж карикатурный Аркадий Коваль, который и за ухом чешет, и язык высовывает), хозяйка дома с повадками нимфетки (пошлость у Юлии Рудиной, увы, одна на все роли) и ее муженек, холеный бойскаут с клюшками для гольфа за спиной (Евгений Баранов). И вот перед этим паноптикумом Кузовкин возьми да и раскрой свою загадку, возьми да и ляпни, что хозяйка-то на самом деле его дочь. Давно мне не приходилось видеть так четко отработанной кульминации...

 

Второе действие — два разговора. Дочери с отцом и зятя с тестем. Первый безнадежно провален: то ли желая прикрыть слабую артистку Рудину, то ли вспомнив, что режиссура — это нечто претенциозное, Баранов устраивает «домашний ад» для плохой дочки: Рудину помещают в прозрачный куб с красной подсветкой в основании. Зато второй диалог — бой насмерть двух равновесных соперников: человека денег, убежденного, что продается все, и человека чести, которая дороже жизни. Счастливый муж и хозяин жизни — персонаж, у которого не было ни единого шанса когда-либо пережить драму, — зажат в углу роковыми обстоятельствами: от ничтожного нахлебника он теперь не может отмахнуться, как от мухи. Евгений Баранов роскошно играет первую за много лет драматическую роль. По модернизированной гостиной цвета металлик мечется человек, одетый в точно такого же оттенка идеально сидящий костюмчик: он то надевает непроницаемую маску, то, презрительно улыбаясь, картинно опускается на колени, а непроизвольное подергивание губой выдает высоковольтное напряжение нервов. Но он ничего не может поделать со стариком, который разжимает и разжимает кулак, не желая взять десять тысяч отступных от отцовства. У Матвеева — нахлебника тут не упрямство, не бунт и уж точно не месть. В последней сцене он еще бедней, беспомощней и бесхитростней, чем в первой. И он колоссален в своей беспомощности — это тот самый объем, который определяется не тем, что человек способен приобрести, а тем, что у него невозможно отнять.

 

 

 

 

...Если Матвеева в роли фотографировать посекундно, поймешь, что имел в виду Станиславский, выдумывая термин «жизнь человеческого духа»

Автор: Жанна Зарецкая 

Источник: «Афиша» 

23 января - 5 февраля 2006 г.

 

Нажмите, чтобы увидеть большую картинку

В оцепенелом театральном Петербурге обнаружилось медленное, но непрерывное движение:лучшие актеры города, оскорбленные аутизмом собственных стационаров, цепочками тянутся в сторону «Русской антрепризы». Здешние стены от пола до потолка в фотографиях лучших актеров страны — все сняты под руку с хозяином. Маленькая, почти домашняя сцена и зал на 200 человек — особнячок сумасшедшего барина, который сочетает в себе черты всех гоголевских помещиков. Зовут его Рудольф Фурманов. В зал он сам провожает чуть ли не каждого зрителя. Стоит Фурманову узнать, что вам здесь что-то не понравилось, он плюнет вам в лицо или подаст в суд (был случай). Зато актеры — его слабость, и они получают все, о чем просят. С периодичностью раз через три Фурманов срывает банк, разживаясь отличным спектаклем.

 

«Нахлебник» — из таких, хотя пьеса Тургенева на беглый взгляд провальная: кому понравится два часа смотреть, как богатые чванливые хозяева жизни изгаляются над глуповатым, но добрым и честным стариком-приживалом. Если учесть, что актер Евгений Баранов режиссурой занялся впервые, то делать ставку на этот спектакль мог только такой безумец, как Фурманов. Но нужно всего несколько шаркающих шагов и один долгий взгляд в темноту зала артиста Владимира Матвеева — и проблема сюжета отпадает: в матвеевской позе столько напряжения и тревоги, что можно заподозрить детективный поворот. Мучиться загадкой, отчего так взволновал старика приезд молодой хозяйки с супругом, зрителю предстоит до антракта, пока совсем уж замордованный нахлебник не ляпнет, что он — отец молодой жены.

 

Если Матвеева в роли фотографировать посекундно, поймешь, что имел в виду Станиславский, выдумывая термин «жизнь человеческого духа», однако в родном Театре имени Ленсовета актер не играет и трех ролей. Впрочем, внимания достоин не один Матвеев. Сам Баранов отбросил затасканную маску комика и сыграл драму молодого мужа — безупречного бойскаута в белоснежном костюме и с клюшками для гольфа за спиной. Он выглядел бы совершенством, не попадись на его пути злосчастный старик. Смертельная схватка этих людей — сюжет спектакля, за развитием которого следить так же интересно, как за ситуациями в психологическом триллере.

 

Есть люди, сохранившие старомодное сознание чести дороже жизни, есть те, кто родился с уверенностью, что продается все. В «Нахлебнике» вторые рядом с первыми на глазах зрителей из хозяев жизни превращаются в бессмысленных истуканов.

 

 

 

 

Евгений Баранов: «Очень хочется с динозаврами поработать..»

Автор: Екатерина Григорьева 

Источник: «Театральный Петербург», 2005, с. 22-25

 

Многие годы судьба Евгения Баранова была тесно связана с Театром имени Ленсовета. Ученик Игоря Владимирова, он проработал под его руководством около 20 лет, по праву считаясь одним из ведущих артистов своего поколения. В 1995 году Баранов покинул родные стены и перешел в Театр Комедии по приглашению режиссера Татьяны Казаковой. Роли, сыгранные в Ленсовета, отличались широтой диапазона — от всевозможных чудаков до героев-любовников, но именно в спектаклях Казаковой, по признанию критики, Баранову удалось раскрыть основную свою актерскую тему — «драму человека, шагнувшего за порог замкнутого мирка и вовлеченного в круговорот событий...». Творческий союз Актера и Режиссера, результатом которого стали спектакли «Трудные люди», «Клавир для начинающих карьеру», «Мой вишневый садик» и «Влюбленные», распался через восемь лет, и Евгений Баранов вернулся в ленсоветовскую труппу. Сегодня его имя чаще можно встретить в афише Театра «Русская антреприза» имени Андрея Миронова, чем в афише родного театра. Одним из важнейших творческих этапов в биографии артиста явилась работа над моноспектаклями «Сны дурака» и «Приговоренные», представленными в этом году на фестивале «Монокль»...

 

— Евгений Павлович, это был ваш первый опыт работы в жанре моноспектакля?

 

— Первый. Года два назад режиссер Георгий Васильев предложил мне почитать пьесу «Приговоренные». А у меня в тот момент был период, когда повисла пауза: я ушел из Комедии и какое-то время вообще ничего не репетировал. Просто остановился и хотел посмотреть, что происходит. Ну, я почитал: 20 страниц несвязанного текста, смысловой разброс — сумасшедший! Я и подумал: хорошо, мозги потренирую...

 

— Когда я сидела в зале перед началом спектакля, у меня промелькнула мысль: как страшно, наверное, выходить к зрителю один на один...

 

— Нет, не страшно. Все-таки опыт какой-то профессиональный есть: сцену под ногами не первый год чувствую... Так что я шагнул в это пространство сознательно и даже в какой-то мере спокойно... Кто-то мне недавно замечательную историю рассказал о Лоуренсе Оливье. Шел он однажды на сцену очередного Шекспира «ваять» и повстречал за кулисами какого-то пожилого артиста. Оливье ему: «Ой, я так волнуюсь, так волнуюсь!»... А артист: «А ты, голубчик, меньше о себе беспокойся. Ты о зрителе думай побольше...» Так что и я стараюсь в этой истории поменьше о себе... И потом, это ведь очень азартная вещь: один на сцене! Но риск, конечно, был. Когда я для своих близких спектакль «Сны дурака» по Салтыкову-Щедрину прогонял, мне дочь потом рассказывала, как волновалась: «Боже мой! Один на сцене! Зачем он это делает? Зачем? Если будет плохо, на кого свалить?»...

 

— И действительно — зачем? Жанр моноспектакля — неблагодарный: трудности с площадкой, зритель ходит не очень активно... А вы решились на второй спектакль «Сны дурака»...

 

— «Сны дурака» я сам поставил. Салтыков-Щедрин давно у меня внутри горел... Очень давно. Я с юных лет им увлекался: покупал на книжных развалах какие-то редкие издания... Помню, на гастролях в Перми бродил по гостинице, хохотал как безумный, и остановиться не мог. Все спрашивали: «Что с Барановым? Ходит каждый день невменяемый — пьет, что ли?» А я двухтомник Салтыкова-Щедрина купил, какого-то издания дореволюционного, и читал просто запоем! Сколько у него всего: и юмор, и ирония легкая, и горечь, и сарказм! Замечательно! Это все очень долго во мне жило, и когда я наткнулся на его поздние сказки, в которых он уже отходит от своего социально-сатирического уклона и рассматривает вещи более глубинные, понял: вот оно...

 

— Когда пришла решимость это воплотить?

 

— А вот как-то... Знаешь, я все время слышу — и в театре, и в компаниях каких-то, как все говорят об одном и том же: «Боже мой, да чем нас кормит телевидение, да что это за ужас, да как это можно...» И я подумал: а ведь действительно! Десятки людей приходят в телестудию, встают к микрофонам и несут... пургу! Какую-то чушь! Дурь абсолютную! И я думаю: ну, и что, сейчас тоже встану в позу и начну ужасаться? А я лучше сделаю что-нибудь другое, чтобы со зрителем на достойном языке разговаривать... 0том, что меня волнует. Сделаю, да и все. И потом, у меня был азарт спортивный. Вот тот, в телевизоре, стоит, бубнит в микрофон час, полтора... А попробую-ка я! Я, конечно, не артист эстрады, но выдержу ли я один полтора часа — на материале настоящем, на очень непростом материале? Меня иногда спрашивают: «Когда можно посмотреть, как ты читаешь Щедрина?» Я говорю: «Я его не читаю. Я его играю». То есть, существует определенный стереотип: вот проза, Салтыков-Щедрин, сказки — значит актер их читает. А мне было важно какой-то действенный момент раскрыть во всем этом, приспособить материал для сцены... Вот в чем сложность была...

 

— Вы дома репетировали?

 

— Дома. И в Антрепризе имени Миронова. Мне Рудольф Фурманов сцену дал. Когда репетиций не было, я к одиннадцати утра приезжал и работал. Это тоже было забавно: никого — один! Тут очень интересный процесс шел. Сам раскидывал все. Садился в зрительный зал, думал. Вспоминал Михаила Чехова, который говорил: надо сесть в зал, посмотреть на сцену и представить, как ты там распределяешься. Вот я таким образом работал.

 

— Вы сами ставили спектакль и сами его играете. У вас не возникала необходимость внешней оценки того, что получается?

 

— Я думаю, в этом, конечно, был смысл. Был, был... Но... Во всей этой истории есть один главный человек — Салтыков-Щедрин. Такие авторы «проколов» не прощают. Вот когда я выходил на сцену, то думал: что он со мной сделает? Не зритель, а Он. У меня был опыт в юные годы с «Медным Всадником». Лет двадцать назад к юбилею декабристов меня позвали прочесть его в Царском Селе на даче, где Пушкин с Гончаровой медовый месяц проводили... Я обожаю эту поэму, до сих пор она как-то живет во мне, и я тогда совершенно честно над ней поработал: что-то там слегка повернул, сместил какие-то акценты... И вдруг, когда начал читать ее перед залом... почувствовал, как Александр Сергеевич этак взял меня за петельку пиджака... как Карабас-Барабас Буратино... и я на его пальце затрепыхался. В ужасе. Мне не зритель был в тот момент важен, а то, что Он со мной вытворял... Так и в этом случае я все думал: как Салтыков-Щедрин отнесется к тому, что я делаю? Будет ли он моим союзником? Он оказался на моей стороне.

— А как вы это почувствовали?

 

— А очень просто. Либо в тебе энергетический импульс есть и ты горишь, либо в тебе — ничего. Вот мне Александр Сергеевич тогда сказал: «Ну-ну...» И все погасло. И я мысленно: «Как бы закончить побыстрее, Господи?»... И вот сейчас, спустя двадцать лет, я опять хотел бы за «Медного Всадника» взяться. И даже знаю ход, как это сделать можно. Но испуг тот до сих пор так вел ик, что... я читаю Александра Сергеевича дома, про себя... и мне хорошо! Да! Конечно! Я отвечаю перед Пушкиным, перед Салтыковым-Щедриным. Зритель — зрителем, я его уважаю, но он не Пушкин и не Щедрин... Они — главные экзаменаторы. Просто хочется быть рядом с ними... Башмаки у них чистить, пальто им подавать...

 

— В вашем интервью двадцатилетней давности я прочитала слова: «Играть нужно героев. Пусть они будут подвижниками или злодеями — в них должна быть исключительность, они должны потрясать...».

 

— Правильно!

 

— Мне думается, в то время вы вряд ли взялись бы рассказывать о баране и коняге — «героях» вашего спектакля «Сны дурака»...

 

— Конечно... Коняга и баран — это только с опытом. Необходимо прожить какой-то жизненный отрезок, выйти неопределенный этап... А тогда что было? Мир — открыт, глаза — выше лба! И все дано — звезды, космос! Какой коняга, какой баран? Вот ты говоришь мне об этом, и я удивляюсь: когда это было? Я сейчас пятую жизнь начал...

 

— Меня эта фраза удивила, потому что героев-то в вашей творческой судьбе было совсем немного...

 

— Да мне вообще странно, что они были! Я ведь всю жизнь играл буффонаду сплошную, эксцентрику! Судьба довольно забавно порой распоряжалась: вдруг появлялись какие-то лирические роли, я целовался даже на сцене, любовников играл... Умопомрачение какое-то наступало! На это сейчас смотришь, как не на себя. Словно это не я был.

 

— Мне кажется, вы наделены редким даром рассказывать со сцены очень частную, очень личную историю... И совсем не героическую.

 

— Да, частную... Меня вообще в последнее время занимают вопросы внутренние, глубинные какие-то явления... Тут услышал недавно интересную фразу Гогена: «Самый большой героизм — это одиночество. Требует невероятного, колоссального напряжения...».

 

— Для кого-то одиночество — беда, для кого-то — спасение. Вы с ним в каких отношениях?

 

— Иногда мне нравится быть одному. Я не сказал бы, что это тяжело. У меня вообще круг общения не очень широкий... Нет, я могу как-то похулиганить в компании про «хи-хи,ха-ха», я это очень люблю. ..Но у меня крайне мало в жизни людей — всего лишь один-два человека, — с кем я веду какие-то серьезные, откровенные диалоги... А все остальное — игра такая, словоблудие...

 

— Вам хватает этих двух?

 

— Да. Вполне. Ну и, потом, ведь все-таки литература есть. Слава моим великим педагогам, которые открыли мне ее... Когда-то я очень много читал, взахлеб... Сейчас уже, конечно, не так... Просто сказал себе в какой-то момент: а что ты все читаешь чужие мысли? В конце концов надо и самому начинать рождать что-то...

 

— Родилось?

 

— Ну так, иногда булькнешь там что-то на бумаге. Придет — возьмешь и запишешь. Какие-то наблюдения, заметки на полях... Для себя. В чтении ведь есть такая опасность — оно может подавить... Я знавал немало очень образованных и чрезвычайно начитанных людей... Но с ними бывает так душно и скучно! Вот чувствуется, что дыхание — не его! А мне всегда будет дороже яйцо из-под курицы — в помете и с соломинкой, чем яйцо от Фаберже... Потому что там фантазия его состоялась, и я должен ее наблюдать. А на обычное яйцо я смотрю, и моя фантазия работает! И я все что угодно, любую историю про него могу придумать!

 

— В том же интервью вы упоминали Гамлета как одну из самых желанных ролей. Жалеете, что он не был сыгран?

 

— Нет.

 

— У вас пропал к нему интерес?

 

— Да. В тот момент, когда должно было случиться и не случилось. Велись какие-то разговоры на этот счет, а потом все это... В никуда ушло. В песок. Сейчас я бы с удовольствием Ричарда III сыграл...

 

— А о Лире не думали?

 

— Да рано еще... Куда мне Лира? ..

 

— А почему Лиру обязательно должно быть 70, а не 50? Безысходность в 50 гораздо страшнее...

 

— Да... Да. Но у меня еще и до 50 три года есть. Здесь, видишь ли, нужны союзники. Такие вещи ставятся при мощнейшем энергетическом импульсе! Режиссер должен быть колоссальной воли, ума, интуиции, взгляда... Не знаю.

 

— А вам везло на встречи с режиссерами?

 

— Да. Ну иногда — да, иногда — нет... Как и многим. Конечно, мы попали на излет Эпохи... Динозавры уже ушли, остались млекопитающие. Сейчас они, так сказать, более приспосабливаемые.

 

— А динозавров вообще не осталось?

 

— Почти не осталось. Я вот недавно со своим школьным учителем разговаривал: он живет в другом городе, мы общаемся по телефону. И он в ответ на мои какие-то слова сказал: «Женя, а что ты хотел? Сейчас время среднего таланта...» И я вынужден с этим согласиться. Сейчас все — очень классные ремесленники. На вид — очень вкусно. Но пирожки — ни с чем...

— Когда вы уходили из Театра Комедии, для вас вставал вопрос — куда?

 

— Нет, наверное. Я пришел в Комедию с надеждой на сотрудничество. Думал, что-то создастся, что-то случится... Декларировалось многое. Не случилось. Обидно до глубины души. И когда уходил, я понимал, что все очень непросто будет. Я часто думаю о трагической судьбе Владимира Особика... После того как он сыграл роль царя Федора Иоанновича — все закончилось. Это вообще одна из самых жестоких вещей в нашей профессии — сыграть Роль Всей Жизни. И вот после — страшно. Приходится играть какой-то повтор, гораздо ниже того уровня, который взят... Человек заболевает, тут и алкоголь, и все что угодно... Не могу сказать, что со мной такое случилось, но по внутренним затратам это было, наверное, близко... Разгон-то предполагал высоту немалую...

 

— И какой выход вы нашли для себя?

 

— А мне просто повезло. Как-то очень вовремя мне Рудольф Фурманов пьесу «Гупешка» дал почитать. Мне понравилось. Он предложил — я согласился. Потом у того же Фурманова в «Русской антрепризе» возник спектакль «Малые супружеские преступления», где все очень здорово сошлось — и режиссер Антон Яковлев, и я, и Маша Игнатова... Игнатова — мощная артистка! Мощная русская актриса! Вот Бог мне подарил такую партнершу! Я просто чувствую ее внутреннюю волну, которая заполняет меня до краев: вдвоем с ней на сцене — такой кайф! Это очень хороший кислородный глоток для меня за последние годы... Ведь это неважно, на какой сцене и на какой зал... Пусть это пока не в Театре Ленсовета происходит...

 

— Если с сегодняшним знанием получить возможность что-то исправить в своей судьбе, многое ли вы в ней изменили бы?

 

— Нет. Жизнь подарила такое количество встреч замечательных, столько партнеров классных... И сейчас я какую-то прелесть своего возраста начал ощущать... До этого, год-полтора назад, мысли бредовые приходили, что — все... Все закончилось. Но это, я повторяю, после того восьмилетнего пробега в Театре Комедии... А сейчас — хорошо. Вот, думаю, возьму пьесу. Сам. Возьму и поставлю. Хочу что-нибудь поставить. Очень. Тем более опыт такой был. Не случилось в силу разных причин. Не беда. У меня сил еще много. Очень хочется с динозаврами поработать. Хочется громкого мощного разряда. Значит, надо шевелиться*.

 

— Чего вам не хватает в жизни, кроме динозавров?

 

— Человеку что надо? Чтобы его любили. У меня это есть. Все остальное зависит от меня. Как переработать то, что тебе дается, и вернуть сторицей. О том, что важно для меня, я говорю со сцены. А кто хочет со мной чаю попить, пусть приходит ко мне домой, поболтаем... Только не о театре.

 

*Примечание редактора сайта: В сезоне 2005-06 гг. Евгений Баранов покинул труппу театра им.Ленсовета и поставил на сцене театра «Русская антреприза» им. Андрея Миронова спектакль «Нахлебник». с Владимиром Матвеевым в главной роли.

Театр русской антрепризы имени Андрея Миронова